Ветер между вселенных

Прошло полтора года, но я все еще не знаю, как двигаться дальше. Во всех моих мыслях продолжает крутиться твое имя и маячат твои глаза. Руки, губы, голос. Привычки, улыбка, смех. Манера речи, аллергия на клубнику, любовь к музыке. Бесконечная тяга к приключениям и шоколаду, неугасаемое уважение к старшим и противоположному полу, желание всегда быть в центре внимания и быть в курсе всего, что происходит. Я помню каждое твое слово и мельчайшую морщинку около глаза, когда улыбаешься. Помню твои пальцы, перебирающие струны гитары и играющие музыку, навсегда поселившуюся в моем сердце. Помню твои слова о том, что ты лишь учишься играть на инструменте, и свои — о том, что тебе уже удается играть на струнах моего сердца. И твой смех после этих слов тоже помню. Каждую ноту голоса и эмоцию на твоем, бесконечно меня притягающем, лице. Прошло полтора года, но я все еще не знаю, как не видеть тебя во сне и перестать слушать твои любимые песни. У меня все еще нет ни малейшего представления о том, как зовут того парня, который пишет мне каждый день и поздравляет меня с каждым праздником, хоть как-то связанным со мной. Я продолжаю оставаться тебе верным, хоть и знаю, как тебе это неинтересно. Единственное, что объединяет меня с тобой — это общие фотографии, сделанные на протяжении всей университетской жизни. Прямо перед моим переездом в Нью-Йорк и нашим прощанием в одной из аудиторий, в которой ты оставил свои отпечатки на моем теле своими «недружескими» прикосновениями. Такими обычно не прощаются двое простых знакомых или самые лучшие друзья. В нашем случае актуален второй вариант. Немного приукрашенный романтикой. Но, даже внимая этому факту, я продолжаю отвергать чувства любого, кто обратит на меня внимание: будь то парень или девушка — совершенно маловажный фактор. Какая разница, какого пола человек, если любые действия романтического характера с ним наводят меня на мысли о том, что я тебя предаю? Даже если я знаю, что тебе на меня все равно. Даже если мне известно, что ты вычеркнул меня из своей жизни и памяти, как только я вышел за дверь той самой аудитории. В любом случае мои мысли каждый раз возвращаются к твоему образу с печальным взглядом и шепотом о том, что я тебя предал. Как я могу, Тэхен? Скажи мне… И как научиться двигаться дальше?

***

Мне нельзя смотреть назад. Позади многолюдный парк и не менее многолюдный университет. Позади много оголенных деревьев, небрежных кустарников с заостренными лапами и груды никому не нужного золота. Позади лужи и слякоть. Позади он и его дыхание. Я спрыгиваю с бордюра на дорогу и осматриваюсь по сторонам. Единственная машина, не следующая правилам дорожного движения, проезжает прямо передо мной на красный цвет веселого чудика. Я понимаю, что мне разрешили пройти. Мне разрешили от него убежать. Быстрыми шагами я перехожу дорогу и оказываюсь на другой стороне от него. Целых четыре полосы свободы и незадержанного дыхания. Я знаю, что разрешение дышать долго длиться не будет, поэтому делаю упражнения грудью часто-часто и быстро-быстро. Вплоть до того, чтобы начать задыхаться и возненавидеть состав кислорода, гротескные тучи и его. Его больше всех. И стать убийцей. Ненавижу — не вижу. А если не вижу, то его нет. А если его нет… Логическая цепочка, которая меня всегда успокаивает и приводит к единственно верному ответу. Я не должен подпускать никого к себе близко. Даже его. Особенно его. Он — олицетворение спелых ягод, табачного дыма и горького шоколада. Необычное сочетание оттенков, которое раз за разом подталкивает меня зацепиться за его фигуру боковым зрением. А я как истинный любитель искусства противиться этим толчкам не могу. Это выше моих сил и сдерживаемого любопытства. И моего желания не подпускать никого близко. Ему двадцать один и он очень упрямый. Упрямый с первых дней и уже полгода. Но я этого не знаю. Не знаю, потом что не вижу его. Не вижу, потому что не смотрю. Не смотрю, потому что не знаю. Это все, что должен знать он. Он мне неинтересен. И я не выучил весь его гардероб и путь от моего дома до его, через детскую площадку и спортивный центр. Я смотрю на небо. Там всеми оттенками печали кто-то умелый разрисовал целый холст. И не забыл добавить иглы богов, в очередной раз разозленных на маленьких людей и на меня. Огромного и в свете софитов. Чтобы все смотрели и провожали брезгливыми взглядами. Я смотрю на небо. Туда едва заметными паровыми облаками поднимаются души котят, стариков и детей. Я отслеживаю каждый и останавливаюсь. Я не могу им ничем помочь. Я не могу помочь даже себе. Не могу прекратить то, что поедает меня изнутри. И сны. Сны, которые не дают мне спать. Это неважно. Я продолжаю свой путь. Впереди деревья без укрытия, магазины и люди. Они покупают там свою жизнь и ее же продают. Замкнутый круг, из которого пропащие души никогда не сумеют выбраться. Я смотрю на небо. Оно единственное, что понимает меня и мои страхи. Оно помогло мне их принять. Примерно тысяча пятьсот девяносто три года назад. С того момента, как я родился под темным полотном, усеянным родинками и уродливыми пятнами. Мне надо поторопиться. Отменить статический режим своих ног и двигаться вперед, чтобы успеть дойти до дома до того момента, как полотно, полное людских и нелюдских душ, перекрасится в черный. Чтобы он успел дойти домой и быть в порядке. Чтобы я успел дойти домой до своего перевоплощения. Божественные иглы впиваются в мой пуховик, совершенно не подходящий к погоде. Такие подобные ему носят зимой. Такие, как я — ранней весной. Эдакий признак отличия. И сеть для ловли божественных игл и неземного шороха. Мне холодно. Я засовываю руки в карманы и сжимаю в кулаки. Попытка спасения от него и его шагов, отдающихся в моих ушах молебным эхом. Мольба о том, чтобы остановиться и разоблачить свои знания о нем и его тех самых шагах. На моих ладонях отпечатываются красные полумесяцы. На губах — следы от человеческих зубов, для меня таких непривычных. Но привычных ему. Человеку, к которому я тянусь и обращаюсь в этот момент. Тебе. Я останавливаюсь. Сдаюсь впервые за полгода твоим шагам, пальцам, покрасневшим от холода и малиновому плащу. Сдаюсь твоему голосу, которого никогда не слышал. — Тебе, должно быть, холодно. Зачем ты идешь за мной? Я все скрываюсь. Стою спиной к тебе и обращаюсь ко всем, кроме твоего малинового плаща. Но он меня разоблачает и шуршит мне в ответ. Шух-шух. Я все еще стою к тебе спиной. — Нет. Мне не холодно. — Твои руки иссиня-красные. Как малиново-черничный смузи, который так любит моя старшая сестра. Такая же, как ты. С вечными человеческими зубами и душой, стремящейся к небу. Она от меня отличается. Моя душа летит под землю. Миллиметр за миллиметром, почти шестнадцать веков. Она огромна настолько, что не заканчивается и не умирает. А я жду этого с нетерпением. Чтобы уйти от божественных игл, шуршания пуховика и твоего голоса. Второй по красоте мелодии после музыки из звуков соприкосновения краски с холстом. — Это пустяки. — Ты мог быть уже дома. — Но я здесь. Но ты здесь. Позади меня, моих крыльев и тысяч деревьев. Смотришь на мою спину и считаешь родинки на моей шее. Окунаешь руки в фиолетовый людской напиток. И сбиваешь мое дыхание. Я смотрю на небо. Оно все продолжает стрелять своими прозрачными иглами и съедать шуршание моего пуховика и шелест твоего голоса. А я продолжаю стоять к тебе спиной и вслушиваться в судорожные сокращения твоего сердца. Я закрываю глаза и поворачиваюсь в твою сторону. Теперь — спиной к десяткам зданий, профилем к тебе и лицом к твоим соотечественникам — представителям человечества. — И почему же? — не сдаюсь. Тому виной маленькие полукруги на моих ладонях и неровное дыхание моего внутреннего нечеловека. Мне нельзя на тебя смотреть. Мне нельзя терять самообладание. Мне нельзя подпускать тебя близко. — Потому что ты говоришь со мной. Неплохое оправдание твоим каждодневным преследованиям. Вот только смысла в нем нет. Я заговорил с тобой впервые. — Я заговорил с тобой впервые. — неплохое оправдание моей каждодневной боязни дойти до дома, не услышав твоих шагов. Я слышу твое дыхание. Оно — человеческое — смешивается с моим — неземным и мистическим. Вот поэтому мне нельзя смотреть на тебя. И именно поэтому нельзя было с тобой говорить. — Значит, я добился того, чего хотел. — Не отрицаешь того, что ходил за мной? — А ты того, что знал об этом? Тебе не стыдно. Об этом говорят твои глаза и безобразная улыбка, от которой твое лицо становится похожим на детское. Миловидное, молодое и яркое. Настолько, чтобы осветить лучами дождливую улицу и мое серое лицо. — Зачем ты это делаешь? — если мое лицо повернуто ровно к твоему, то и вопросы должны быть прямыми. Они появляются в моей голове и отражаются на лице, на которое ты смотришь очень странным взглядом. Как будто оно перемазано разноцветными красками или слеплено самым лучшим скульптором этого мира. Или будто… — Чтобы ты позволил подойти к тебе. …ты влюблен в меня. — Нет. — это глупость. Я знаю. Никто не может быть влюблен в нечеловека. Никто не может быть влюблен в чудика, теряющегося в своих снах. Так говорит моя мама. Она говорит, что никому нельзя ко мне подходить. — Почему? Боишься, что не захочешь, чтобы я отходил? — дело не в этом. Дело в том, что ты сам не захочешь подойти ближе. Стоит тебе только увидеть один раз мои переломанные крылья и острые зубы. — Дело не в этом. — Тогда в чем же? В том, что я уже не хочу, чтобы ты отходил. И в том, что не хочу тебя губить. — Один месяц. — ты наглый. И бесстрашный. Ты подходишь ко мне и смотришь мне в глаза. Они, в отличие от твоих, полны страха и мистического сияния. Я боюсь тебя. Тебя и твоих слов. Тебя и твоего дыхания. Тебя и твоего нежелания находиться рядом со мной. — Позволь мне провожать тебя домой один месяц. — поэтому тебе лучше нежелать прямо сейчас. — Нет. — нет. Нельзя. Я не разрешаю. Потому что тогда мне захочется пересчитать твои ресницы и трогать твои щеки, которые на первый взгляд кажутся…очень мягкими. Как рисовые пирожки, которые продает тетушка Чан напротив моего дома. — Почему? — потому что я не человек. А людям нельзя быть близко к тем, кто может их укусить. — Просто. Нельзя. — Боишься, — ты не спрашиваешь. Ты констатируешь факт и делаешь еще один шаг ко мне навстречу. Я — назад. Навстречу деревьям, мокрым зданиям и своей берлоге. Но даже на расстоянии вытянутой руки отслеживаю тени твоих ресниц и отросшие корни на светлых волосах. Черт. Мне нужно срочно домой. — Не боюсь. — чтобы нарисовать твой образ, пока он не остыл в моей голове. — Бояться должен ты. — Но мне не страшно, Чонгук, — зря. Очень зря. Ты должен бояться и не тянуть ко мне свои руки. Ты должен их прятать и засовывать в карманы своего плаща, чтобы я их не откусил. — И я обещаю, что не будет. — и обещаешь зря. Потому что не можешь знать своего будущего. Со мной — тем более. Я — как неизведанный человечеством организм, к которому подходить и трогать строго запрещено. Поэтому и ты — не трогай. — Не трогай меня. — выходит немного грубо. Но что поделать? Вот такой уж я, такое существо: резкое, невоспитанное, не доверяющее тебе. И тебя обижающее. Я вижу — вновь — по твоим глазам и сверкающим в них бусинкам. Они отражают мой безобразный образ и выливаются по моим щекам вместо твоих. Я не хотел тебя обижать. — Прости. — и отшатываюсь назад. На несколько шагов. На сколько — я не считал. С королевой наук у меня отношения не заладились с самого детства. Мы плохо понимаем друг друга до сих пор. Я — не умею считать. Она — оставляет меня — существа родом из средних веков — в теле двадцатилетнего мальчишки, пугающегося собственных слов и поступков. Сатирические игры, от которых страдаешь ты и мои крылья, на которые я наступаю, убегая от тебя прочь. Я слышу, отбежав от тебя на приличное расстояние: — Я приду завтра, — нетнетнетнетнет. Тебе нельзя приходить ни завтра, ни послезавтра, ни через год, ни через тысячу лет. Нельзя. Мне нельзя причинять тебе боль. — Я не обиделся. — это хорошо. Я очень рад это слышать. Твои слова отдаются обезболивающим средством в моей душе, Тэхен-имя-которого-я-знать-не-должен. — Я спрошу у тебя, почему я должен тебя бояться завтра! — потому что я могу откусить тебе руку. Потому что ты можешь увидеть мою настоящую сущность. Потому что завтра полнолуние. — Поэтому подготовь ответ и смирись с тем, что завтра от меня не убежишь! — убегу. Я бегаю очень быстро, потому что в детстве занимался плаванием и тхэквандо. Потому что я оборотень и совсем не такой, как ты — маленький человек. Потому что моя душа, как и мое тело громадны — поэтому и живут полторы тысячи лет и привлекают к себе слишком много внимания. Я смотрю на небо. И больше не слышу твоих шагов.

***

В земных сумерках все совсем по-другому и мне незнакомо. Здесь много страшных теней, выползших из-под земли и свалившихся с неба. Словно те самые души котят, стариков и детей. Но огрубевшие, обозленные и голодные до запертых в замкнутых кругах глупцов. Я смотрю на небо. Оно безмятежно и впервые за долгое время свободно от бело-серых паровых существ. Единственно нарушающий его покой наглец светится бледно-желтым кругом и манит меня в свои объятия. Я не поддаюсь. Натягиваю капюшон ниже, чтобы закрыть полностью глаза, и смотрю под ноги, отсчитывая хруст лепестков и твои шаги. Они сегодня повторяются, как и вчера и позавчера. Я не поддаюсь. Стараюсь не вслушиваться в твои личные осведомители и не искать в расплескавшихся по земле божественных иглах отражение портала — между моей вселенной и твоей. Сегодня холодно. Будто война разразилась между двумя представителями времени и разных вселенных. Весна, которая принадлежит твоему миру борется с силами ледяной принцессы моей родины. Там вечный холод и белые одеяла на земле. Оттуда и привычка ходить в не походящих к вашей погоде пуховиках. Оттуда и привычка холодных пальцев и красного носа. Ссора между правителями миров разрастается и касается меня. Заползает ледяными лапами принцессы под пуховик и заявляет о своей победе. Ее злорадные усмешки льются в мои уши сквозь песни Орбисона и твои шаги. Напоминает мне о том, что узнавать твою походку мне нельзя. Что враги должны держаться от меня далеко. Что нас с тобой отделяют тысячи ветров между наших разных вселенных. Что слышать я должен только ее и ее завывания. Что человеческие песни мне запрещены. Поэтому я вынимаю наушники. Они падают невинными жертвами в темноту кармана моего все еще не подходящего по погоде пуховика и спасаются от холода ледяной принцессы. А я остаюсь наедине с ней и ее яростью. Она бьет меня по щекам и щипает мои глаза. Наполняет их ледяными иглами, заползает мне в уши. Чтобы заглушить в них твою слишком громкую походку и сбитое дыхание. Тебе, наверное, холодно. На тебе из того, что предназначено для тепла, ветровка темно-зеленого цвета и бордовая шапка, не скрывающая уши. Они весело торчат из-под нее, перекрашенные под ее цвет и подтверждают мои догадки. А ты в это время замечаешь мой взгляд и останавливаешься. Словно увидел призрака или очень удивлен. Или увидел мои клыки и оторванные крылья. Нет. Не увидел. Я выдыхаю напряженный воздух и отмахиваюсь от криков принцессы. Потому что вижу твою улыбку. Она вновь безобразная и от нее твое лицо становится похожим на детское. Миловидное. Молодое. Яркое. Завораживает. И я не замечаю, как ты подходишь почти вплотную. — Привет, Чонгук, — и светишь этой своей солнечной улыбкой. Совершенно обезкураживающе под этим лунным диском. Запрещенный прием, Тэхен. Потому что смазывает все фигуры и голоса всяких принцесс, глушит, сливает в трещины на асфальте. И я не замечаю твоего друга, который тоже стоит рядом с нами третьей лишней фигурой. — Это Намджун. Намджун с факультета литературы, влюблен в книги Тургенева и Шекспира, его любимый цвет — коричневый. По крайней мере этот цвет превалирует в его — как вы говорите — луках. Сейчас на нем тоже коричневые штаны и шапка. В левой руке — его альтер-эго — книга про отцов и детей, которую с ним можно увидеть практически каждый день. Будто он перечитывает ее каждый день и не может разлучиться с ней. Будто в ней спрятана его вторая личность. Та, которая из другой вселенной, что рядом с моей. Я успел узнать обо всем этом за полгода ожидания твоего дыхания. — Чувааак, — голос у Намджуна низкий, хриплый. Не такой, как твой, но живет по соседству. Отлично вяжется с его телом, но не натурой. А манера речи — с излюбленными книжками. Которые по обложке не судят. — Во-первых, не надо так официально, — у него смешно надуваются губы, и от этого действия скидываются парочка лет. Я гуляю взглядом по вам обоим. Не могу понять, как ваш тандем имеет место быть. — Во-вторых, я жуть, как замерз, — он в корейской манере возмущается и сгибает пальцы, перечисляя свои претензии. Не так, как это принято в других странах мира, а соединением большого и указательных пальцев. — А в-третьих, мы не можем продолжить наше знакомство в приятной компании мака? — его средний палец присоединяется к двум, согнутым в просьбе их пожалеть. Они прямо сейчас такие же иссиня-красные, какими были твои вчера. — Джуни, дорогооой, — ты копируешь его манеру речи и надуваешь губы. А я не могу понять, что выглядит более нелепо: то, каким слащавым тоном ты обратился к лучшему другу или твои надутые губы. С таким смешным лицом ты опять становишься похожим на ребенка. — Не капризничай, — и вновь возвращаешь свое обычное выражение лица. Безмятежное, строгое, безумно крас… — Чонгук вряд ли согласиться пойти с нами. Я читаю в твоем взгляде грусть и разочарование. Привычные мне чувства. Они каждый раз отражаются на лицах тех, кто решается ко мне подойти. Я же говорил. — Но ты даже не спросил у него! — низкий, но звонкий голос Намджуна поднимается на октаву выше. Мне кажется, еще чуть-чуть и он закопает здесь тебя и меня. Исполнится твое желание ко мне подойти. Будем лежать совсем-совсем близко друг к другу. — Зачем говоришь то, о чем не знаешь? — ты собираешься что-то сказать. Тому свидетельство твои возведенные к черному полотну глаза и открытый в возмущении рот. Но Намджун поворачивается ко мне. — Чонгук, да? — я киваю. Да, Чонгук. И да, не пойду. — Давай зайдем куда-нибудь? Я обещаю, что буду молчать. Но хоть согреемся, а? Тебе разве не холодно? — нет, не холодно. В том месте, где я родился зима вечна. Там все нелюди ходят в белых пуховиках под стать царствующей правительнице. Я тоже носил, ношу и сейчас. Поэтому нет, не холодно. Я мотаю головой. — А нам вот холодно! — он тычет в мое лицо своими замерзшими руками. Я вижу на них белые пятна и фиолетовую краску. Вот только я не виноват, что они перекрашены в цвета черники и малины. — Меня не жалко, ты хоть этого идиота пожалей. Он же тут все свои конечности себе отморозит! Смотри, как легко одет! — я склоняю голову к плечу. Мне не нужно смотреть на тебя, чтобы знать, во что ты одет. Я замечаю все, что с тобой связано сразу, как только ты появляешься в поле моего зрения. Просто ты мои шаги и дыхание за своей спиной никогда не слышишь. — Пойдем, пожалуйста? — мне кажется, что еще чуть-чуть и твой лучший друг заплачет. Было бы смешно посмотреть на то, как парень моего возраста и совершенно не моей комплекции плачет. Давненько я не видел плачущим никого, кто не я. Мальчишеское тело с душой возрастом в полторы тысячи лет. Но, несмотря на любопытство, киваю. И смотрю в твои расширившиеся глаза. Не на небо. На небо сегодня нельзя. Там полнолуние.

***

В переводе с английского слово addiction означает зависимость. А зависимость, согласно первой строке в гугл, — это физическая или психологическая потребность что-либо делать, брать или использовать до такой степени, что это «что-либо» может вам навредить. В моем случае слово addiction имеет немного другой смысл. Оно означает — быть влюбленным. В таком случае, его синонимом может быть фраза to be in love. Если дословно, то «пребывать в любви». Идеальное описание моего состояния на протяжении тех четырех лет, с начала знакомства с тобой. Единственно верный способ представления моей жизни и моих чувств. Пребывание в любви к тебе, зависимость от тебя, которую можно интерпретировать, как — физическая и психологическая потребность Чон Чонгука в Ким Тэхене, любовь к нему до такой степени, что она в конце навредит первому. Или же — обоим. Мне говорят, что я болен. Каждый раз принося в доказательства мое нездоровое влечение к тебе, твое имя, выжженное татуировкой на моих ребрах, и уродливые полосы, совершенно не красиво контрастирующие со смуглым цветом моей кожи. Последнее говорит Чимин. Он тоже не согласен с моими чувствами к тебе. Говорит, что это неправильно, и что я должен двигаться дальше и позволять своим ухажерам хоть немного ко мне приблизиться. Но как я могу? Как я могу, если в тысячах километров от меня в этот момент, когда я позволяю кому бы то ни было держать меня за руку, ты — в руках которого находится мое сердце — возможно не будешь меня вспоминать. Мой врач говорит, что это не любовь, и что это даже не зависимость от тебя. Потому что, как говорит он — зависимость — это чувство, которое навязывается чьими-то действиями или присутствием, а у меня просто боязнь быть одиноким и желание прочувствовать чувство любви. Которое у меня тоже навязанное. Он говорил мне обо всем этом сначала сложными врачебными словами, потом, заметив мое непонимающее лицо — объяснял простыми и доступными, но мне они почему-то показались глупостью. Я ему не верю. Я с ним не согласен. Потому что, знаешь ли, мне самому не в кайф чувствовать адское жжение в районе груди и бредить тобой наяву и во снах. Мне самому это все не нравится, я не прочь отказаться от своей нелюбви к тебе и вдохнуть полной грудью. Поэтому нет, мой врач совсем не прав. Я просто погряз в своей любви к тебе. Мне просто без тебя никак. Никак — это не хорошо, не плохо, не холодно, не жарко, не голодно, не счастливо, не печально, не пусто, не слезно, не нужно. Я смотрю на небо. Там всеми оттенками печали кто-то умелый разрисовал целый холст. Словно картина Ван Гога, немного приведенная в порядок. Более спокойная и плавная. Я смотрю на небо. Единственно принимающее меня в любое время суток. Читай, как двадцать четыре часа по семь дней в неделю. Это, как круглосуточный магазин на первом этаже здания, в котором я прячусь от себе подобных и их слез. И своих проблем. Которые все равно всегда меня находят и предстают в твоем облике. Я смотрю на небо. Подсчитываю безобразно разбрызганные по всему полотну белые точки и соединяю их в не признанные никем союзы. Они в ответ обещают исполнить мое желание. Каждую ночь я им верю. Каждую ночь они меня обманывают и вместо настоящего тебя посылают мне тебя воображенного. Они оправдывают это тем, что тоже, как и я не могут до тебя дотянуться. А я смотрю на небо. Вновь. Вот уже семнадцатый месяц подряд. И загадываю у умирающей звезды тебя. Она обещает мне тебя принести.

***

— Блииин, — это Намджун. Он совсем не изменился с того вечера в маке семь месяцев назад. Все еще громкий и любит коричневый цвет и Тургенева. Он пьет свою любимую колу и пытается что-то написать в своей тетради. Естественно у него ничего не получается. Потому что это его нелюбимый предмет. Философия и задание — написать эссе на десять страниц. Я знаю. Потому что за все сорок минут, что мы просидели в его любимом маке, он возмущался приблизительно двадцать раз. Получается — с перерывом в одну минуту и длительностью тоже в одну минуту. — Я ненавижу этого старика! — Джун, не начинай, — твой голос приглушен и незаинтересован. Такой бывает у уставшего человека. Ты тоже уставший, а теперь пытаешься заснуть, сложив руки на груди и свесив к ним подбородок. — Ты уже достал, бро. — Нет, бро, ты не понимаешь! — у меня остается впечатление, что этот непоседливый взрослый ребенок всегда найдет, из-за чего возмутиться. Он как будто из тех детских душ, поселившихся в теле взрослого человека. Я, только наоборот. — Он задал этот тупой реферат за два дня до дедлайна! Ты хоть понимаешь, как сложно написать десять страниц? — Нет. Потому что это несложно. — ты говоришь это безучастно. Облизываешь губы и широко зеваешь. Милая картина. Я незаметно для вас запечатлел его в память своего смартфона. — Написал бы за это время половину. Просто перестань уже жаловаться… — Нееет, Тэхен… — Намджун машет перед твоим лицом ладонью. Бессмысленное дело, потому что у тебя закрыты глаза, и ты ни на что не реагируешь. Единственное, что ты сделал за все время, что мы сидим здесь — ты в попытках поспать, Намджун, закопанный в эссе по философии, и я, бесконечно жующий картошку фри, — это нагнулся ко мне в момент, когда Намджун не видел, и поцеловал меня. Поцеловал. Меня. За все полгода наших… отношений я все еще не смог привыкнуть к твоим внезапным порывам коснуться меня своими губами. — Ты не понимаааешь… — я должен был держаться от тебя подальше. И ты от меня — тоже. Только в таком случае тебе сейчас не хотелось бы спать. Я бы не звонил тебе ночью раз в месяц с просьбами спасти меня от себя же. — Это не просто реферат. Это анализ какой-то там книги какого-то там чувака, помешанного на попытке понять смысл жизни китайцев! Я кореец с русскими корнями, братан! Я не китаец! Почему я должен что-то там анализировать? — Потому что ты поступил на факультет литературы, — это уже я. Поэтому голова Намджуна поворачивается в мою сторону слишком резко, а глаза смотрят с неожиданностью в них. Я нечасто разговариваю с ним. Даже если мы видимся каждый день и сидим в забегаловке по несколько часов вместе после пар. Я не люблю разговаривать. Не с чужими людьми. Если быть точным, то говорю я только с мамой, сестрой и с тобой. С тобой больше всех. Может, потому что провожу с тобой больше всего времени? — Для вас философия важна. Наверное. — мое желание разговаривать улетучивается с такой же скоростью, с какой появилось. Я просто хотел, чтобы ты поспал. А теперь хочу пропасть, потеряться под землей или смешаться с разномастными душами на небе. Мне немного не по себе от таких пристальных взглядов Намджуна. Они будто пробираются под мою кожу. Я резко опускаю глаза и сжимаю губы. Эдакая защитная реакция. — Тогда почему бы мне не проходить корейскую философию? У меня нет желания что-то учить о каких-то китайцах! Это повторяется каждый день. Такие разговоры Намджуна и его возмущения насчет того или иного преподавателя. Ты обычно сидишь в углу дивана под окном и жуешь бургер, я — рядом с тобой со своей картошкой фри. На протяжении нескольких месяцев это уже успело стать привычкой. Теперь мне не сидится спокойно на месте по выходным. Или когда у тебя есть планы, из-за которых мы не можем посидеть вместе. Я к тебе привык. К твоему сопению и недовольствам по поводу Намджуна и его вечным возмущениям. К твоему голосу и вечным попыткам ко мне прикоснуться. К твоим словам о том, чтобы я тебе доверился. К твоим объятиям. И просьбам не пить то, что мне дает моя мама. Я не знаю, с чего ты взял, что те витамины, которые я пью с подачек мамы — на самом деле психостимуляторы. Потому что изначально я их пил, чтобы избавиться от депрессии. Мама говорила, что их назначил врач. А я не спорил. Потом я понял, что я необычный. Из тех снов, которые я видел. Они не были простыми. Я видел в них свое прошлое длиною в тысячелетие и свою настоящую сущность. Я не человек. Я это понял. Но потом появился ты и запретил пить то, что заставляет пить мама. Я перестал, потому что это ты мне сказал, и теперь прячу таблетки в самодельный тайник под раковиной на кухне. И теперь почему-то перестал чувствовать свои размеры и видеть свои клыки. Они будто с каждым днём всё меньше и меньше. Словно кто-то высасывает из них жизнь, как дементор. Странно это. Но ты говоришь, что так будет лучше. И я не спорю. Потому что тебе доверяю. Я не могу не. Не тебе, ведь это ты тот, кто отгоняет от меня злые костлявые руки и топит ледяную принцессу, пробирающуюся, кажется, под самую мою кожу. Так… Как я могу, Тэхен? Скажи мне…

Говорят, когда ждёшь, достается самое лучшее. Я ждал. И получил тебя.

***

Есть одно сказание. В нем говорится о том, что луна — это парень, которого каждую ночь звала девушка. Каждую ночь на протяжении многих лет она звала и смотрела на него издалека. Затем она исчезла. Луна впал в отчаяние спустя день после того, как она перестала звать его. Он просил моря и волков, чтобы они нашли ее для него. Так на протяжении многих веков и каждый день.

— Гуки, спишь? — рука в руку и грудь к груди под темным потолком, усеянным нашим парным дыханием. Мне хотелось бы остаться в этом моменте на тысячу и одну вечность, слушая твой хриплый шепот. — Нет, хен, — я сжимаю твои пальцы в своих крепче в доказательство своих слов. Мне просто нравится так лежать с тобой с закрытыми глазами и умеренными восходами груди. — Просто лежу. И думаю. — И о чем думаешь, мыслитель? — в твоём голосе слышна добрая усмешка и очень много интереса. — Ммм… — я приоткрываю один глаз и разглядываю твое умиротворенное лицо, считаю прямые ресницы. Любуюсь тобой и твоими тихими касаниями. — О тебе. — Обо мне? — ты смешно выпучиваешь глаза и дуешь губы. — И что же ты обо мне думаешь? — тебе весело и ты меняешь милую улыбку на хитрую ухмылку. — Что ты очень милый. — а я не теряюсь и заставляю тебя теряться и краснеть. За все два года наших…отношений ты так и не привык к моим вечным комплиментам, я же не могу привыкнуть к твоим губам на моих. Как прямо сейчас. — И очень красивый. — это правда. Я с каждым взглядом на тебя влюбляюсь всё сильнее и сильнее. Как такое возможно? — Разве ты не устал? — теперь ты смущаешься ещё больше и отводишь взгляд. Милая картина. Хочу выжечь это в своей памяти. — Почему бы тебе не поспать вместо того, чтобы думать о глупых вещах? — А с каких пор ты стал чем-то глупым, хен? — ты елозишь на мне и скрываешь свою широкую улыбку в вороте своей же толстовки, которая — по твоим словам — на мне сидит намного лучше. — Ты что смутился, хен? — я больше не скрываю того, что мне весело. Весело смотреть на тебя такого смущенного и до встрепенувшихся бабочек милого. — Просто спи уже. — твое бурчание смешит меня ещё больше. И я не сдерживаюсь, обнимаю тебя всеми конечностями и прижимаюсь настолько близко, насколько это возможно. Все ещё мечтаю остаться в этом моменте на тысячу и одну вечность. Слушая твой хриплый шепот, милое сопение и чувствуя твой пристальный взгляд на мне. — Ты красивее, Чонгук. — а вот это глупость. Нет никого красивее тебя, Тэхен. Нет и не будет. Ни в твоем мире, ни в моем, ни в чьем-либо ещё. Ты самое совершенное, что когда-либо создавала вселенная. — Самый красивый. — я чувствую твой взгляд и свое бешенное сердцебиение. Я и к этому привыкнуть не могу. Любое твое слово или действие становится причиной для моего учащенного дыхания и переломанных ребер. Сердце выпрыгивает из груди. — Не смотри так. — бурчу под нос и закрываю глаза. Пытаюсь выровнять дыхание и успокоить оживших бабочек. — Мне некомфортно. — не от твоего взгляда. Нет. Его я всегда буду встречать с распростёртыми объятиями и замершим сердцем. Мне некомфортно от желания бесконечно ждать твои взгляды. Как будто я от тебя…зависим. — Тогда представь, что меня здесь нет. Потому что я не собираюсь прекращать на тебя смотреть. — как я могу представить, что тебя здесь нет, если ты лежишь совсем рядом, касаешься меня, а твое дыхание щекочет мои ресницы, смешиваясь с моим. — И почему же? — теперь моя очередь неловко елозить и пытаться спрятать красные щеки.

Так всегда. У нас водоворот смущения. — Так нравится меня смущать? — Нет, не совсем. — ты складываешь ладони на моей груди и кладешь на них подбородок. Так удобнее. Я знаю, потому что сам так делаю, когда разглядываю тебя. — Я просто тебя…запоминаю. — я слышу в твоём голосе улыбку. Она слабая и совсем немного печальная. — Зачем меня запоминать, хен?

Я не понимал тогда и не понимаю сейчас. Когда каждую ночь прошу у звёзд тебя, а они в ответ печально падают и угасают. Зачем ты запоминал меня, Тэхен? В этом не было смысла, если все равно собирался оставить меня стоять одного в той злополучной аудитории.

— Нам нужно расстаться, — ты говоришь это спустя четыре января и миллионы покинувших тела душ. Говоришь и не смотришь мне в глаза, твой взгляд ищет пристанища в зеркальных изумрудах, застывших на окнах. Это глупо, Тэхен. Очень глупо. Посмотри на меня. — Что…? — твои слова не имеют смысла. Они пусты, словно обширные области между галактическими нитями. Именно поэтому я так внимательно смотрю на твое строгое лицо и пытаюсь прочесть на нем то, о чем просят мои замершие в страхе создания. — Нам нужно сделать что? — Расстаться, Чонгук. Мы должны расстаться. — ох. Теперь я понимаю. Это все шутка. Очень смешно. — Очень смешно, хен. — именно поэтому я закатываю глаза и расслабляю напряжённые плечи. — Твои шутки всегда были глупыми. — ты никогда не умел шутить, Тэхен. Ни четыре года назад под аккомпанемент твоих шагов и дыхания, ни сейчас со стеклянными глазами и холодным голосом. Вот почему мне совсем не смешно. — Это не шутка, Чонгук. — вот почему мне страшно до дрожи. — Это единственное верное решение в нашем случае. — И что же у нас за случай такой, Тэхен? — мой голос в миг тяжелеет. Напрягаются руки и вслушиваются в каждый шелест твоего дыхания мои бабочки. — Ты уезжаешь. — нет. Я не уезжаю никуда, Тэхен. Я ещё ничего не решил. Поэтому и ты — не решай за меня ничего. И самое главное — за нас не решай. — Я не уезжаю. — Я говорил с твоей сестрой. Она сказала, что поедет с тобой. И…она уже договорилась с врачом. Плюс, ты поступил туда. Это отличная возможность для тебя, Чонгук. — Я. Не. Уезжаю. — что за глупости? Я никуда не собираюсь. Зачем мне оставлять тебя здесь и уезжать? Чтобы ты говорил мне эти несуразицы? — Не решайте за меня. — А ты прекрати быть таким! — твой голос летит к потолку, а руки хватают меня за плечи. Больно. Мне чертовски больно от всех твоих слов. — Это поможет тебе. Неужели ты не понимаешь? Здесь тебе помочь не смогут. Ты никогда не избавишься от этих снов и последствий таблеток! Поэтому прекрати быть глупцом и говорить бессмысленные вещи! — Помогут? Мне не за чем помогать, о чем ты говоришь? — я чувствую себя хорошо. Меня мучают кошмары очень редко. Я давно не зависим от таблеток мамы, не пью снотворное, чтобы уснуть. Так зачем…? — Ты устал от меня? — это единственное логичное объяснение твоим глупым словам, которые ты говоришь мне сразу после долгих поцелуев и нескромных касаний. Это было твое прощание…? — Что...? — ты дышишь загнанно и смотришь потерянно. Словно… тебя разоблочили. — Да, — но ненадолго. Теперь ты распрямляешь плечи и смотришь уверенно. — Устал. Я устал от тебя. Поэтому нам нужно расстаться.

— Ясно. — твои грозно-хмурые брови и беспристрастные губы полчаса назад все объясняют. Я понял. Это было твое прощание. — Это бы все равно произошло рано или поздно, Чонгук. — я знаю. Я же говорил, никто не может любить чудика, теряющегося в своих снах. Тебе стоило нежелать ко мне приближаться с самого начала. — Ты бы уехал, а я… — ты замолкаешь и опускаешь глаза и плечи. Как будто сильно устал. Как будто это тебе сейчас больно из-за того, что единственный человек, который был тебе всем тебя бросает. — А ты что, Тэхен? — мне больно. Больно, потому что глаза колет теми жидкими изумрудами с окон, а ребра остаются лежать мелкими крошками под твоими ботинками. — Нашел бы себе кого-то другого? — Я бы касался других, Чонгук. А ты бы мне этого не простил. — А если я скажу, что я готов на это. Касайся, кого хоче… — Чонгук, ты не разговаривал со мной неделю после того, как я по-дружески обнял ту девушку, благодаря за помощь. Помнишь? — помню. И наше любовно-порочное примирение помню. Твой шепот и движения бедрами, свидетельствующие о твоей любви ко мне помню. Я помню все, Тэхен. Другой вопрос — помнишь ли ты? — Хочешь сказать, что простил бы мне мое недружеское поведение с другими парнями и девушками? — Нет, не простил бы. Ты прав. — не простил бы. Потому что я сам чувствовал твои недружеские касания к себе. Я ощущал твои губы на своих и твое естество, выжигающее красные пятна на моих внутренностях и ребрах. Так… Как я мог бы, Тэхен? Скажи мне… — Это бы все равно произошло, я бы устал, мне бы захотелось за эти два года, и ты…ты бы тоже… Твой голос глушится твоими личными осведомителями и громким возмущением двери.

Вся эта ситуация все ещё кажется мне глупостью. Твои слова, отталкивающие касания, безучастные поцелуи. Все, что связано с тем вечером...я бы хотел безвозвратно от этого избавиться. Не помнить, забыть, не думать и не рисовать прозрачные реки на своих щеках. Но все будто сговорились. Сестра, Намджун, звонящий раз в неделю, Чимин, убирающий все острое из моей квартиры, твое имя на ребрах черными уродливыми линиями, доктор, ничего не смыслящий во мне и в моей нелюбви. Не стоило тебе испарять мои крылья, не стоило ломать клыки и давать надежду тоже не стоило. Не стоило подходить, шуршать своим плащом и шептать шагами о себе. Не стоило запрещать пить то, что даёт мне мама! Не стоило ко мне подходить и ломать меня, если все равно собирался в конце уходить... Если собирался говорить те слова о «нужно» и касаниях к кому-то, кто не я, то зачем соединял наши вселенные в одну и растворял холодный ветер, что бродил между ними? Это было бесчеловечно, Тэхен. Тебе нужно было держаться от меня подальше. Потому что я не хочу лежать вот так посреди комнаты и видеть разноцветные круги перед глазами вместо цельной картины своей квартиры. Это ощущение ватных ног и рук и туманные мысли мне совершенно не нравятся. И твой образ перед глазами — тоже. Мне не нравится лежать в полуживом состоянии среди миллионов непонятных точек и чьего-то приглушенного голоса, кажется, зовущего меня по имени. «Чонгук» «Чонгук» «Чонгук!» Я уже двадцать шесть лет, как Чонгук. И слышал тысячи оттенков своего имени. Но почему-то мой глупый размытый разум подкидывает именно тот, которым звал меня ты. И это делает всё хуже. Я тону глубже в своих же соленых реках и отчётливее вижу твои глаза перед своими. У меня очень развитое воображение. Когда-то я думал, что это неплохо, даже полезно, а сейчас понимаю, что нет, нихрена. Это очень больно и жестоко, парень. Хватит резать меня, я и так полуживой. — Чонгук, пожалуйста! Открой глаза, Чонгук! — я открыл, парень. И пытаюсь сфокусировать свое внимание на всем, кроме твоих лжеглаз и лжеголоса. — Посмотри на меня, пожалуйста, Гуки! Смотри на меня! — я смотрю. Смотрю и разбиваюсь о слишком настоящий образ тебя. Как такое возможно? Кокаин никогда не мог изобразить мне такого настоящего тебя. Что теперь изменилось? Доза? Качество? Что не так? Почему ты такой теплый и…почему плачешь? — Хён, — я всегда улыбаюсь, когда тебя вижу. Каждый раз в далёком прошлом и сейчас. В эту секунду тоже. И неважно настоящий ты передо мной или просто игра воображения. Я улыбаюсь тебе. — Да, да, Гуки, это я, видишь? Я здесь. — ты здесь. Жаль только, что ненастоящий. — Не плачь, пожалуйста. Скоро будет лучше. Скоро все закончится. — скоро? Нетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнет. Нельзя скоро. Пожалуйста, только не скоро. Я закрываю глаза. Темнота кажется слишком ослепляющей, тишина — слишком громкой. Твое скоро уже наступило. Я больше не слышу твоего голоса.

***

Я сквозь сон слышу твое дыхание и ощущаю сердцебиение под своей спиной. Открываю глаза. И почему-то чувствую твое эфемерное дыхание на своей шее. Как так получается, что мое воображение сегодня заходит настолько далеко? Что является тому причиной? Почему твои руки, обнимающие мою талию, такие настоящие? Я протяжно выдыхаю, судорожно облизываю губы и отказываюсь верить в то, о чем мне тихо-тихо шепчут мои мысли. Ты…настоящий? Нет, это неправда. Это не может быть правдой, ведь так? Тебе незачем быть здесь, обнимать меня и лежать рядом, да? Я осторожно поворачиваюсь на другой бок. Лицом к лицу к слишком осязаемому тебе. Тянусь рукой к тебе и касаюсь тревожно дрожащих ресниц. Они длинными тенями ложатся на твои щеки и разоблачают мне то, что ты не спишь. Только сейчас я замечаю твое сбитое дыхание и часто вздымающуюся грудь. — Я тебя разбудил? — твой шепот все такой же хриплый и сбивающий с толку. Это действует на мой разум, как машина времени — я будто возвращаюсь на три с половиной года назад, в тот самый день, когда ты меня запоминал. — Это же сон, да? Ты не можешь быть настоящим. — я не верю. Это все проекция наркотиков, воспаление мозга, шутки воображения. Что угодно, только не правда. Тебе незачем лежать здесь со мной. — Тебе незачем лежать здесь со мной. — Это не сон, Гуки. — об этом свидетельствует эта интерпретация моего имени, твои невесомые прикосновения к моей щеке и теплый взгляд. — Я здесь и я лежу сейчас с тобой. — В таком случае, тебе не стоит быть таким радостным прямо сейчас, Тэхен. — не стоит так улыбаться и быть таким счастливым. Нам ещё о многом стоит поговорить, если ты настоящий. Я ещё о многом спрошу и заставлю рассказать о каждом твоём дне. А ещё побью тебя. За твое решение полтора года назад и молчание все это время. И за то, что ты так долго... — Почему? — ты приглаживаешь мои волосы и спускаешься ладонью к шее. А затем, боже, обнимаешь. Нельзя так, Тэхен. Я…не все же сразу. — Потому что я обязательно тебя ударю. — и исследую каждый сантиметр твоего тела. — Хорошо. — А потом обниму так, что не сможешь убежать. — обниму так, чтобы надышаться твоим запахом и навсегда его запомнить — Я и не собирался. — И…буду целовать. — просто буду целовать и слушать твоей сбитое дыхание. — Я только за, Гуки. Это и правда ты и твои глаза. Руки, губы, голос. Привычки, улыбка, смех. Манера речи, аллергия на клубнику, любовь к музыке. Бесконечная тяга к приключениям и шоколаду, неугасаемое уважение к старшим и противоположному полу, желание всегда быть в центре внимания и быть в курсе всего, что происходит.