Заглушая эмоции

      Плечи, шея, спина — всё болело с такой невыносимой болью, что хотелось взвыть на всю квартиру. Склонившись над папками с личными делами пациентов, психиатр старался не уснуть прямо на столе. Очки, которые он не одевал уже давно, сползали на кончик носа и не давали разглядеть текст на белоснежных листах с печатями психиатрической больницы. Бурча что-то себе под нос, серый ненароком — от усталости видимо — смахнул со стола стаканчик с канцелярией. Ручки, карандаши, скрепки — всё разлетелось в разные стороны, а сам мужчина протяжно застонал от усталости. Сложив ладони лодочкой, серый приложил их к лицу, медленно потирая глаза, скулы и лоб. Никогда не доверял своим чувствам, особенно поздним вечером и за работой на дому.       — Маку, что-то не так? — крикнул голос из соседней комнаты, кажется, с кухни. Сняв очки и положив их на стол, мужчина потёр переносицу большим и указательным пальцами. Усталый вздох не был услышан кричащим с кухни, поэтому он направился в общую комнату супругов. Выглянув из-за угла, пиковый вновь поинтересовался. — Маку?       — Всё в порядке, просто стакан с канцелярией упал, — серый сидел спиной к мужу, вновь нацепив очки и бегло читая текст. Нахмурившись, фиол бросил куда-то полотенце, ранее мирно покоившееся в руках адвоката, и подошёл к психиатру. Обняв того за плечи и умостившись головой на пепельной макушке, мужчина тихонько цокнул. Четыре толстых папки с личными делами пациентов лежали на столе, ещё одна была раскрыта — источник бед в нервной системе психиатра. Тонкие пальцы изредка скользили по тексту, за ними и серые глаза, выглядевшие немного меньше в линзах очков.       — Так, давай-ка прекращай. Время уже позднее, ты ещё не ужинал, завтра выходной. Отоспишься и сделаешь всё, хорошо? — в ответ на заданный вопрос Маку лишь кивнул головой, тем самым немного стряхнув лишний «груз». Положив голову теперь на плечо супруга, пиковый внимательно глядел на его лицо. Боль в спине и затылке моментально пронеслась под кожей, заявляя психиатра сдавленно зашипеть и приложить свободную руку к шее. — Вот, ещё и болит всё. Закрывай папку и садись на кровать.       — Зачем? — сквозь неприятное шипение поинтересовался треф, когда старший оторвался от него. Приняв положение полубоком, серый глянул на мужа. Тот просто похлопал на краю кровати, стоя к мужчине спиной и что-то ища в прикроватной тумбочке.       — Как зачем? Массаж делать буду, чтобы ты мне утром не жаловался на боли в спине и голове, — в руках фиола возник бутылек с чем-то жёлтым, напоминающий по цвету масло. Аккуратно пожав плечами, психиатр закрыл папку, снял очки и, положив их на стол, подошёл к супругу. Тот обернулся, довольно расплываясь в улыбке и уселся на кровать, подогнув под себя ноги. Трефу ничего не оставалось делать, как послушаться, стягивая с себя бежевый свитер. Откинув его куда-то на стул, мужчина сел спиной к старшему, снова уловив разряд боли в спине и затылке.       Позади пиковый открыл бутыль, немного вылив, как оказалось, масло на ладонь. Чуть растерев его в руках, чтобы не таким холодным было, Пик аккуратно стал мять плечи и шею серого. Благо, пепельные волосы были собраны в пучок и особо не мешались, так что старший медленно растирал масло по плечам, шее и спине серого. Психиатр блаженно мычал от отпускающей боли, чувствуя аромат масла. «Всё-таки розмарин и тимьян. А ведь просил с лавандой…» — думал про себя мужчина, довольно жмурясь.       — У тебя красивые веснушки, дорогой… — куда-то на ухо прошептал Пик, а серого словно молнией поразило. Маку передернул плечами от неожиданности, слегка насупился и стал что-то судорожно вспоминать. Фиол заметил смену настроения супруга, переместив руки, которые всё ещё были в масле, куда-то на талию психиатра. — Ну что опять?       — Они мне не нравятся, — холодно отчеканил треф, чуть повернув голову к мужу. Встретившись с непонимающим взглядом янтарных глаз, мужчина продолжил, — Я ненавижу их, понимаешь?       — Маку-у-у, они прекрасны, дорогой. Не нужно себя принижать. — Психиатра снова передернуло, что-то в голове закоротило. Он вспомнил то, что не должен был и теперь жалел об этом. «Пятна… трупные пятна на спине мужчины, умершего в возрасте сорока лет… на спине пятна, как и эти чёртовы веснушки у меня… на спине…» — пронеслась мысль в голове, давая понять, что сейчас будет плохо всем. Выбравшись из объятий старшего, сероглазый сел и подогнул под себя ноги. Руки сложились на груди, пряча такие же мелкие вкрапления веснушек в районе ключиц.       — Не надо, Пик, не начинай… — как-то зло прошипел психиатр, пуская предупреждающий выстрел. Всё тело начинало трясти в пока что беззвучной истерике, серые глаза медленно потемнели и наполнились какими-то яркими огнями. Будто будет тут же готов сжечь; тело уже порядком трясло как банный лист. Фиол понимал, что возможно не стоило ему поднимать эту тему, но какой-то черт дёрнул за язык, выдавая вот такой выкрутас.       — Маку, послушай… — хотел было продолжить адвокат, как его резко повалили на кровать и сели сверху. Психиатр был на пределе, его тонкие губы были сжаты до такой степени, что кожа вокруг них совсем побелела. Сиреневые мешки стали отчётливо видны, кажется, мужчину накрыла истерика. Запястья старшего оказались в хватке одной руки; другая бессовестным образом легла на горло и несильно сжала. — Маку…       — Заткнись! — сорвался на крик серый, лишь ещё больше сжимая горло супруга. — Не тебе знать, что я повидал! Ты хоть понимаешь, что стабильно, раз в несколько месяцев, мы находим трупы, Пик! Трупы, все покрытые пятнами, похожими на мои веснушки… Трупы, что валяются и воняют похуже всяких городских помоек! — хватка всё усиливалась, сжимая горло старшего до такой степени, что тот уже не мог издать ни единого членораздельного звука. Только шипение и тихие просьбы отпустить его.       Пытаясь вырваться, Пик делал только ещё хуже. Каждая попытка заканчивалась провалом и усилением хватки на горле. Запястья уже не держали, вторая рука присоединилась к первой. Фиол положил руки на тонкие запястья и, насколько хватило сил, впился ногтями в кожу. Думал, что хоть это сможет помочь.       — Я не хочу, чтобы ты об этом говорил! Меня настолько заебало всё, да та же жизнь, поимевшая нас с тобой во все дыры французским батоном!.. Я устаю на работе, как псина и пашу, как конь двадцать четыре на семь!..       — О-отпусти-и!.. — вяло попросил адвокат, чувствуя как на футболку капают солёные капли. Психиатра трясло пуще прежнего, хватка становилась только сильнее. — М-маку-у…       Серый несколько секунд потупил взглядом в лицо супруга, после перевёл его на шею; руки продолжали судорожно сжимать объект всей заварушки. Осознание как током ударило, мужчина тут же убрал руки. Сев рядом с мужем, пепельноволосый уже не мог сдержать поток слез. Комнату огласил бессовестный, жалобный вой раненого оленя, только это вовсе не олень — Куромаку, он же Кирилл Пиковый, он же психиатр. Кашель адвоката пришёлся ударом ниже пояса, заставляя на секунду и самому трефу задержать дыхание.       — М-маку… ну, тише-е, не плачь… — более-менее очухавшись, Пик сел перед мужем. Аккуратно поглаживая того по плечам, фиол время от времени чувствовал першение в горле; серый рыдал громко, наверное все соседи уже слышали.       — Прости-и, прости… пожа-алуйста, прости… пожа-алуйста… — Маку прижался к теплой груди мужа, утыкаясь в неё лицом. Слезы душили, оставляя после себя неприятное чувство сдавленности. Адвокат зарылся одной рукой в пепельную макушку, другой обвил плечи и прижал мужа к себе.       Заглушая эмоции изо дня в день, психиатр не замечал всего того, что накопилось на его душе. И лишь сейчас понял, насколько всё могло быть иначе, если бы он вовремя не остановился…