эхо пустых коридоров

Эхо пустых коридоров. Длинные лабиринты тренировочных. Белые, монотонные стены, отпечатавшиеся на клетчатке глаз. Нескончаемое раз-два-три-еще-раз! Нескончаемое будь-сильной-терпи-борись-не-плачь-ты-сама-выбрала-этот-путь. Объятия мамы. Теплые, нежные, родные такие. Успокаивающие. Вместо всех лишних слов. Диеты, обмороки, взлеты, падения, победы и проигрыши, светящиеся глаза — и сила воли, сжатая в крепкий кулак. Ногти впиваются в ладонь так сильно ощутимо, что остаются следы. А дома всегда ждет мама. И год, и два, и пять, и после всех неудач, и за всеми победами. С чаем, с объятиями, с разговорами. Строго, без приукрас, без сожалений — крепко, сильно, так, как нужно. И этого крепкого плеча Ляйсан ужасно не хватает. Как не хватало маленькой Лясе, когда от голода она готова была с ротвейлером делить еду в собачьей миске; оставшаяся совсем одна, потерянная, наедине со своими тренировками и неудачами. Страхами, болями, опасениями. И теперь — уже бодрая, состоявшаяся спортсменка, ничто не сломит, ничего не подкосит, все сможет, дальше — лишь больше и успех, через все боли-страхи-сомнения-комплексы. Но мамы больше нет. Нет крепкого плеча. Нет разговоров по душам — теплых и важных. И почему-то только это так сильно ранит, ломает, подкашивает, загоняет. Разрушает изнутри — моментально. И сильная, состоявшаяся женщина вдруг снова превращается в маленькую Лясю, дрожащую от страха под одеялом, когда слышится поворачивающийся в замочной скважине ключ; все еще пытающуюся играть в уже не детские «прятки» от отца и его внезапных вспышек злости и агрессии; маленькую и беспомощную. Ляйсан бежит в легонькой, домашней одежде по улице и кричит. Слезы застилают ей глаза — все расплывается, превращается в хоровод ярких и не слишком пятен, калейдоскоп неясных образов, и девушка уже сама едва понимает, где находится и куда идти. Она кричит во весь голос — так громко визжит, что из окон высовываются макушки любопытных соседей. Сбивает все ноги — на них не остается живого места. Она ищет Скорую. Скорая заблудилась. Ей так ужасно страшно — она задевает что-то плечом, она плачет, подвывает, уже не сдерживает всхлипов, падает прямо в грязь. Мама, мамочка… не оставляй меня. Не оставляй. Но уже поздно. Ляйсан сидит в шкафу. Просторный гардероб позволяет поместиться здесь даже не одному — но она, кутаясь в мамину кофту, утыкаясь лицом в ткань, вдыхая еще оставшийся знакомый запах, до боли сжимая края рукавов, забивается в самый угол. Она не помнит, как сюда забралась. Она не помнит, есть ли в доме кто-то еще, помимо нее. В груди у нее вместо сердца образовалась черная дыра. И поглощает, — сопротивляться бесполезно. От нее не убежишь. Да и Ляйсан больше как-то не хочется. Утяшева вырывает себе волосы на голове. Сдирает кожу на запястьях и сбивает все костяшки. Ломаются ногти. Обкусанные губы кровоточат. Выцвели глаза. Слезы иссохли. Трещина не срастается; трещина надрывается и болит. Пульсирует в висках и отдает прямо в мозг. Ляйсан больше не хочется жить. Ляйсан хватается за нож в порывах истерики; Ляйсан тихо хлюпает носом себе в подушку, лежа в обнимку с одеялом в позе эмбриона. Как забавно, что именно в ней. Ляйсан тянется к ручке оконной рамы; включает газ, не поджигая конфорку; достает из аптечки упаковки лекарств и раскладывает перед собой прямо на полу, как красивую мозаику. Считает каждую пилюлю — и не помнит, сколько насчитывает, тут же сбиваясь. Впрочем, никогда не возвращаясь к началу. А еще Ляйсан не ест. Почти не пьет. Не ходит в душ, не умывается, не спит. Иногда выпадает из реальности — смотрит в одну точку и ни о чем не думает, и тогда ей кажется, будто она где-то совсем далеко, парит над этим миром, и, быть может, где-то там совсем скоро встретится с мамой. Ей не только не хочется жить или с чем-то бороться. Ей больше не хочется ничего от слова совсем. И не можется. А это, быть может, даже куда пострашнее. Ляйсан снова в шкафу. Снова жмется в угол. Снова сжимает в руках кофту. Снова закрывает глаза и вдыхает. Уже почти ничем не пахнет — едва уловимый аромат исчезает, растворяется, уходит в небытье, и ткань в руках девушки трескается, как трескается что-то внутри — она ужасно боится забыть. Она ужасно боится забыть этот запах, этот образ и расстаться с ним навсегда. Она пытается уцепиться за него, иногда — слишком мертвой хваткой, не желая отпускать ни на мгновение, только цепляется лишь за разошедшуюся по швам кофту и неуловимые иллюзии, которые тут же ускальзывают от нее куда подальше. Утяшева чувствует, как кто-то совсем нежно, аккуратно касается ее руки. Проводит кончиками пальцев, почти самыми подушечками, вдоль запястий и тонких предплечий. Тихо, едва разборчиво что-то шепчет на ухо. По щекам текут горячие слезы — она их не вытирает, лишь падает безвольно в эти чьи-то руки и их раскрытые объятия, и лежит так, содрогаясь мелкой дрожью от всхлипываний, много-много часов, потихоньку успокаиваясь лишь от чужих поглаживаний и шепота. Она засыпает. Спит беспокойно, тревожно, то и дело порываясь вскочить с места. Паша сидит рядом, почти от нее не отходя — то поправит одеяло, то погладит, то обнимет мирно, успокаивая от дурного сна, то уберет упавшие на лицо пряди щекочущих волос. Хотелось бы верить, что все это ненадолго. Хотелось бы верить, что это всего лишь дурной сон. Но Ляйсан спит; и чем дольше спит, тем беспробуднее. Досыпает за все бессонные ночи. Валится без сил — бледная, худая, маленькая и беззащитная совсем. Паша и сам готов лежать вместе с ней, лишь бы из виду не потерять и из рук своих не упустить, бесконечно. Только ему все не дает покоя. Ему неймется, он трясет конечностями, не находит себе места — отстукивает ногами, руками, пальцами, вскакивает с дивана, бродит по комнате взад-вперед, заваривает себе кофе, готовит куриный бульончик, — и сам не знает, откуда такой хозяйственный, —оставляет его около ложа Утяшевой, куда-то все звонит да пишет, что-то ищет да советуется, из стороны в сторону скачет, как баран, и не знает, куда руки свои деть, но пытается сунуть везде. А когда устает и сам, садится рядышком, прислушивается тихонько к чужому размеренному дыханию, а после — все также тихо, шепотом, успокаивающе, заговорщицки, — начинает Ляйсан что-то вслух читать или рассказывать. Иногда — обращается прямо к ней, будто это обычный их разговор, как всегда они обсуждают что-нибудь далекое или по-философски глубокое, иногда — стихи, свои и чужие, доходит время от времени и до сказок или книг, монологов, каких-то собственных набросков — которые, не случись то, что случилось, наверное, Паша не только бы ей не прочитал, но и вряд ли бы когда-нибудь написал. Ляйсан почти не помнит, как он сидел с ней в этом гардеробе, согнувшись в три погибели, и что именно рассказывал, пытаясь унять ее дрожь в своих объятиях. Не вспомнит и как он нежно целовал ее в висок, прижимая поближе к себе, потому что чувствовал, как та замерзла. Не вспомнит, как пыталась отогреться она после за кружкой какого-то травяного теплого чая на кухне, а Паша беспокойно порхал вокруг нее, пытаясь найти своим силам и хаотичной энергии хоть какое-то применение. Как он убирался на кухне, прятал ножи и все острые, колющие, режущие предметы, как привозил целые мешки продуктов в опустевший холодильник, как немного неуверенно и сначала неумело готовил и пытался кормить ее, прямо как маленькую, с ложечки — но ей ничего не лезло, каждый кусочек встревал комом в горле и ужасно тошнило. Как она, словно в трансе, даже и не совсем осознавала, где находится и с кем; лишь знакомые до боли комнаты, интерьер дома, мамины вещи заставляли вновь и вновь падать, прятаться, плакать и хотеть поскорее от всего этого сбежать или исчезнуть. «Отвези ее из места, где все это произошло, в место, где вам всегда было хорошо». Паша принимает ее у себя, как королеву; он готовится едва ли не кланяться ей в ноги и выполнять любую прихоть. Только Лясе ничего не нужно. Ляся почти все время спит, отказывается есть и даже подниматься с постели. Она и не вспомнит, как после нескольких особо крупных срывов, прямо в одной комнате с ней, друзья и родственники решали, что делать дальше и как ей помочь. Не вспомнит, как ее увозили из дома — и почему она оказалась у Паши — и как загремела в больницу. Только Воля не отойдет от нее за все это время ни на шаг. Будет беречь, будет обнимать, будет кормить, — хотя бы совсем капельку, только немножко бульончика, — будет включать ей звуки природы и мелодичную музыку, рассказывать, не ожидая ответов и реакций, как ей станет полегче и они обязательно уедут куда-нибудь далеко-далеко, чтобы от всего отдохнуть и увидеть мир с другой стороны. Будет показывать ей какие-то трэвел-шоу, будет читать вслух, будет водить в ванную — и сидеть рядом, держа за руку, регулируя воду, чтобы она не замерзла, чтобы немного остыла, чтобы хоть чуть-чуть расслабилась. Он не будет говорить и напоминать о плохом — хотя иногда так больно на нее смотреть и хочется обсудить напрямую. Он будет, медленно, потихонечку, но верно возвращать ее в обыденность. В настоящее. В жизнь, которая продолжается, даже когда кажется, что продолжаться больше нечему и все развалилось раз и навсегда. Ляйсан открывает глаза. Белый, яркий свет заставляет поморщиться и тут же закрыть их обратно. Девушка тянет руку к лицу — и чувствует, как от нее тянется трубка капельницы. Тихо стонет и кладет руку на место; а голову поворачивает в сторону, все же пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Больничная палата. Тихо тикают часы. Слышится из-за двери приглушенный больничный шум: чьи-то голоса, шарканье, шорохи, звук закрывающихся и открывающихся дверей. В нос ударяет запах медикаментов, спирта и хлорки. Утяшева разглядывает чей-то нескладно сложенный силуэт на стуле рядом со своей койкой. Присмотреться не получается — взгляд мутный и голова кружится, но Ляйсан почему-то сердцем чувствует, что это Паша. И оно ее не обманывает. Тот сидит, неудобно скрючившись на уже приевшемся месте, отсидев и отлежав себе все на свете, и сам не замечает, как начинает дремать. От копошений с Лясиной стороны просыпается, спросони не сразу соображает, что к чему, но едва приходит в себя — вскакивает с места, как заведенный, подрывается к койке, хватает и крепко-крепко, но аккуратно, чтобы больно не сделать, сжимает чужую ладонь. Утяшева с усилием шевелит ослабевшими пальцами и переплетает их с мужскими. На губах дрогается совсем слабая, мимолетная улыбка — или, может, Паша уже сходит с ума и ему все мерещится. Иногда ему кажется, что не Ляся потеряла маму, а он находится на грани потери самой Ляси. И это недалеко от истины. Но Ляся открывает глаза. Из-под чуть опущенных век глядит на него потерянно, почти непонимающе, но с какой-то особенной, еще неосознанной, изнутри льющейся благодарностью и нежностью. — Лясь, Лясь, ты как? — спрашивает он, поглаживая осторожно большим пальцем ее запястье. — Я сейчас врача позову. Окей? Ты только подожди. Все будет хорошо, — он уже было снова срывается с места в сторону выхода, но Утяшева усиливает хватку, не давая ему выпустить руку. — Н-не... у-уходи... — едва выговаривает она, и это звучит даже больше не как просьба, а как мольба. Паша послушно остается, даже не думая спорить, склоняется над нею и аккуратно целует в лоб. Ляйсан обессилено прикрывает глаза. Воля зашторивает окна, чтобы ей не светило; пододвигает стул поближе, садится рядышком, и что-то тихо-тихо, немного торопливо, начинает Лясе рассказывать. Спрашивает ее изредка о чем-то, но та лишь медленно качает или кивает головой в ответ, не желая говорить вслух; но слушает внимательно. Через какое-то время затихает и сам Паша — и они оба лишь перебирают слабо пальцами в заключенном замке из рук, прислушиваясь к копошению за стеной и легким завыванием ветра за окном. Ляйсан думала, что ее жизнь кончилась с уходом матери; но она, возможно, просто началась заново — уже в продолжении с кем-то и чем-то другим. И Лясе станет лучше. Паша ее уже не отпустит — потому что, побыв на грани ее потери, уже себе этого не простит. Она встанет на ноги. Они справятся. Вместе. Паша дал обещание, и он его выполнит. Они уедут куда-нибудь далеко-далеко и все обязательно наладится. Дыра у Утяшевой в груди, быть может, и не заполнится от всего, что Воля готов ей дать; но Паша, по крайней мере, не позволит ей разрастаться дальше.