Паршивец

Паршивец, почти каждый раз думает Сугуру, иногда произносит вслух. Чаще с нехорошим прищуром или восхищенно. Временами это звучит упреком, а временами — высшей похвалой. Паршивец, паршивец, паршивец! Он говорит это, когда, схватив за белые мягкие патлы, аккуратно толкается в милый горячий ротик с потеками слюны на подбородке. Он говорит это, когда натягивает податливое тело на свой член. Без сантиментов и скромности. Не потому, что хочет уничтожить или разрушить, но потому, что так кажется правильным. Он говорит это, когда спускает на худой живот, или на с готовностью подставленное лицо, или просто внутрь, исполняя свою небольшую прихоть. Или когда он (его маленький поганец), сжимаясь, сидит на пальцах, потому что Сугуру дал простую команду двигаться самостоятельно, втиснув третий палец в неподатливое нутро и устроив на своих бедрах чужие жилистые ляжки, с которых только что были сброшены форменные брюки. Сам никогда не раздевается, остается сидеть в тесной рубашке, стискивающей плечи; не ослабляет галстук, удавкой подпирающий кадык. Лишь подворачивает безукоризненно белые манжеты на рукавах, чтобы не испачкать смазкой. И ещё миллионы «не», на которые Годжо закатывает глаза и сразу же пытается их нарушить, растоптать. Смотрит в глаза непокорно и дерзко, вызывающе изогнув бровь и показывая всем своим видом, мол, заставь меня, Гето-сенсей. Тонкие горячие пальцы под воротником; эти же сучьи пальчики без спроса тянут за учительский галстук (темно-синий, как и положено всем служащим), забираются ловкими кончиками подушечек между пуговиц, чтобы наткнуться на сатин кожи. Паршивец. Их история не отличалась и на сотую процента от тысячи таких же историй, когда учитель решил, что может пренебречь правилами, посягнуть на то невинное и непорочное, что должен был оберегать от мира, но не от себя. С одной несмелой оговоркой: Годжо не был школьницей, застенчиво прикрывающей коленки складками юбки. И в лучших традициях, прописанных в мангах для девочек, они не прятались по коридорам, не ходили на трепетные свидания в кино, чтобы робко взяться за руки в темноте зала. А Гето не был настолько праведным, чтобы обещать, что и пальцем не тронет Сатору до его выпуска. И если поначалу Сугуру пытался себя корить, выстраивать баррикады из благоразумия и тех немногих остатков былой совести, то после первого поцелуя, ставшего внезапным для него самого, но только не для его порочной грязной стороны, отчаянно жаждущей заполучить в свои жадные лапы хищника этого почти что жертвенного агнца, он решил, что нахуй. Если ему уготовано опуститься в самые темные дебри души ради семнадцатилетнего пацана, ради этих мягких губ, ради ломающегося голоса и потока отборнейшей жизнерадостной чуши, то к черту. Он сделает это с удовольствием. Кажется, в их первый раз он потратил больше часа, подготавливая Сатору, который тихо причитал и ругался, когда становилось совсем невыносимо. Гето долго имел его пальцами, растягивая узкие стеночки, чтобы потом войти, медленно проталкивая член под хнычущее «с-сенсей, подождите» и выстраданное «еще, еще, еще, почти не больно, правда». Но даже после нескольких месяцев их сумбурных тайных встреч, Сатору — это до сих пор несмелые поцелуи на ключицах, нежные пальцы в мазуте волос и запредельно ласковые прикосновения до щемящего чувства где-то за ребрами, перемежающиеся с внезапной бравадой и грязным ртом. Из всего, что шальные подростки могут прятать в своей форме или под ней, этот никогда не выбирал простой вариант. Он не держал в карманах секретов (кроме одного, их общего), не хранил в куцых рукавах недомолвок, а под лацканами форменного пиджака — пустых надежд. Подумаешь. Просто однажды, дождавшись учителя возле двери его дома, без приглашения скользнул следом, сбивчиво пробормотав «простите за вторжение». А там. А там хоть трава не расти. Когда Сатору, поспешно сбросив кроссовки, прошел за Гето по скрипящим теплым половицам до вполне ясной точки назначения, где от напряжения грозило схлопнуться само бытие. — Паршивец, — и в этих словах не было даже намека на злость или досаду, скорее удивленный восторг. — Ты просто маленькая блядь. — Сенсей, разве можно так выражаться при ученике? — картинно возмущенный взгляд, беснующаяся радость отблескивает в радужках. — Вам нравится? Из-под слоев одежды (и кто носит спортивную футболку под рубашкой?) переливается шелком белье. Такое похабное и дрянное. Словно Сатору решил устроить косплей на Лолиту, а роль Гумберта Гумберта уже давно отписана Гето. Так пóшло, что хочется взвыть и застегнуть, запечатать на все пуговицы под самое горло. Лишь бы не видеть эти складки и оборки подросткового лифчика на плоской мальчишеской груди. Руки сами тянутся к школьным брюкам, чтобы бесцеремонно сдернуть их до тонких лодыжек одним движением. Просто дрянь. Такие же, как и лиф, — белоснежные, боже-блядь, стринги из собранной в рюши атласной ткани, которую бессовестно оттягивает вставший член. И расползающаяся серым пятном капля смазки, как последний штрих. — Нравится, — ладони по-хозяйски проходятся по тощим ляжкам, оттягивают резинку трусов рядом с бедром, чтобы пробраться под неё. — Такой хороший мальчик для меня, Са-то-ру. Изводить. Это то, что Сугуру умеет в каком-то маниакальном совершенстве. Когда держит руку на члене без лишних движений; когда ведет языком шершаво и мокро по шее; когда, схватив за подбородок, поворачивает к себе лицом и целует глубоко и медленно, до сбившегося саторового дыхания и тихого скулежа в губы. Томить ожиданием, плавить касаниями по покрытой мурашками полупрозрачной лилейной коже. А Сатору многого и не надо. Ничуть. Ему бы быть разложенным на новых простынях в учительской кровати, ему бы только ловить этот восхищенный взгляд из-под темных ресниц (Гето-сенсей, можно посмотреть поближе? Мои совсем белые, а у вас…). Так ничтожно мало для взрослого — и целое сокровище для подростка. — А не много ли ты себе позволяешь, детка? Но единственным, кто много себе позволял, был Гето. Позволял чрезмерно, взахлеб и каждый раз. Потому что Сатору умолял с жадным любопытством, просяще поглядывая из-под белой челки. Он был готов позволить делать с собой что угодно. Хлестать по щекам до бордовых саднящих пятен на лице где-то в пыльном закрытом классе, потому что не сделал домашнее задание. А у Гето-сенсея не забалуешь. Был готов получать шлепки жесткой рукой по тощей заднице за сорванный урок, но уже у сенсея дома, лежа раздетым на его твердых коленях и поскуливая в подушку. А затем его наказывали уже за пятна предэякулята, которым он испачкал и обивку дивана, и брюки учителя. Такой нескладный, но послушный. Упертый и несговорчивый, но ласково льнущий к горячим ладоням. Свободнее ветра, но почему-то прикипевший заживо плотью к тому, кого бы следовало сторониться всеми возможными способами, лишь бы не встретиться даже по касательной. Сатору ощущается в руках, в рецепторах, в ебаном гиппокампе, как в шутку вылитые полфлакона кондиционера для волос за пятьсот баксов, как самые темные мысли в голове его сенсея, как подтаявшая пудра на хрустящем пончике. В то время как Гето — яркий красный флаг, темный переулок, который обходят стороной, черное раскаленное пламя, к которому всегда прибивается глупый мотылек. Но Годжо не глупый. Он лишь неумело натягивает маску ох-простите-сенсей-я-что-то-сделал-не-так и трепещет обоженными крылышками. Паршивец и нахал. Что смотрит почти с мольбой, когда Сугуру в своей манере, без лишних сантиментов и долгих прелюдий, толкается пальцами в его дырку, едва ли согрев лубрикант. Сколько бы раз сенсей его ни брал, сколько бы раз ни натягивал эту тощую задницу на свой член, все равно приходилось тратить кучу времени и смазки, чтобы снова и снова можно было безболезненно в него войти. — Держи. Гето цепляет стринги пальцами, сдвинув мешающую ткань. Снимать их с Сатору ни в коем случае не собирается. Нет. Будет трахать прямо так, не позволит паршивцу даже вывалить болезненно набухший стояк из-под ткани. А в конце заставит спустить, не прикоснувшись к себе и испачкав ластовицу липким семенем. У них не было ни единого уговора. Никогда не было мельком сказанного мне не нравится или же нет, Гето-сенсей. Словно пацан с этими большими голубыми глазами был готов довольствоваться абсолютно всем, что смог бы отыскать между своих желаний его пропащий учитель. Годжо мило хмурит брови и закусывает губу, стоит пройтись подушечками пальцев по простате, надавить сильнее, чем стоило бы, ради одного вида изломавшейся в дугу спины и широко разведенных розовых коленок. Но послушно держит ткань, поскуливая, когда Сугуру добавляет к пальцам язык, бесхитростно сплюнув между ягодиц. Тяжелая рука скользит от паха и выше по поджатому прессу, задирает порнушно-лолитовский лифчик наверх под подбородок, чтобы огладить ладонью впалую грудину, пройтись по твердым соскам и остаться где-то на ключицах, подперев своим весом шею. От языка сенсея размазывает по простыне. Он мокро проходится им плашмя по входу, сначала просто вылизывая складки. Затем толкается лишь кончиком в кромку мышц, которые после пальцев послушно пропускают язык в себя. Сатору хочется что-нибудь съязвить. Бросить глупую пошлость, посоветовать не забыть вытереть подбородок, но из горла вырываются лишь бессвязные звуки, потому что Гето-сенсей не прекращает мучить его языком и своими по-блядски упорными пальцами, которые так и не перестали тереть чувствительную железу. А затем Сугуру отстраняется и отходит в сторону, чтобы взять резинку, оставляя Годжо на долгие десять секунд одного, без горячих прикосновений и без наполненности внутри. Почти что трагедия, и он готов начать ныть, лишь бы снова ощутить хоть что-то. Но стоит открыть рот, как его вдавливают в матрас, и в легких не остается воздуха, а в голове четких мыслей, когда сенсей толкается в него уже членом с громким пошлым звуком смазки. — Ты такой молодец, — пальцы перебирают волосы, что белее, чем мел, пачкающий локти пиджака, — в тебе так охуенно, малыш. Он стискивает худые бока (наверное, талия Сатору поместилась бы в его руках), тянет-тянет на себя, с легкостью протаскивая чужое тело по постели ближе к себе. Острые стертые колени (вчера удобно пристроился между ног учителя и покорно ждал, когда ему спустят в рот), гребни ребер под тонкой сатиновой кожей, мальчишеский живот с кубиками пресса, по которому почти видно, как двигается член внутри. И такой доверчивый. Отдающийся без сомнений, буквально пихающий себя в руки без гордости и толики самоуважения. Хотя откуда Гето может знать, что там творится в вихрастой голове? Вдруг это он уже давно капитулировал перед тощим нескладным пацаном и сам бежит псиной исполнять любые желания малолетки? Сатору с недовольным хныканьем тянется рукой под рюши ткани к собственному истекающему смазкой стояку: в трусах уже давно липко и горячо, и ему нужно всего два-три простых и заученных движения кулаком, чтобы кончить так сильно, что сперма могла бы выплеснуться до груди. — Нет, Годжо-кун. Сугуру перехватывает запястье, укладывая ладонь Сатору так, чтобы его пальцы оказались по краям растянутой дырки, и можно было чувствовать, как ствол, измазанный лубрикантом, ритмично входит каждый раз до основания. Гето не слушает стоны, оглаживает большими пальцами выпирающие тазобедренные косточки, продолжает вбиваться с оттяжкой, глубоко и сильно. До звонкого «Гето-сенсей, ах-х, Гето-сенсей», когда тяжелая налитая головка точно проезжается по простате. Ах, сенсей, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Годжо требовательный. Ненасытный и совершенно не умеющий ждать. Для него существует только сейчас и прямо здесь. И когда чувствует, что от разрядки его отделяет совсем немного, начинает жадно подмахивать бедрами, сбивая темп. Знает ли он, что его ненаглядный учитель, на которого он смотрит с таким обожанием, о котором так долго мечтал, пихая пальцы в задницу у себя в душе, его о-боже-великолепный-самый-самый-сенсей может заставить своего Годжо-куна разреветься от парочки оборванных оргазмов? Заставить отчаянно выпрашивать в беспамятстве такую малость, как разрешение кончить? Тебе просто нужно хорошо попросить, понимаешь? Проблема в том, что поплывший мозг не понимает. Не может сосредоточиться на словах, когда головка трется об атласную ткань так и не стянутых стрингов, а член Сугуру-сана продолжает растрахивать задницу. — Ну-ну, детка, тш-ш, — Гето наконец-то сподобился. Блядский Гето-сенсей наконец-то опускает ладонь на стояк Сатору, но через ткань. Не касается напрямую кожа к коже. Лишь неторопливо ласкает пальцами по всей длине. Но, черт, ему и такого достаточно, и даже сверх меры. Годжо кончает, захлебываясь стонами, почти вскриками. Не может контролировать ни голос, ни тело. Сжимается на члене, пока конечности дрожат от накатившего оргазма, такого сильного, что стопорится дыхание и закатываются глаза. Паршивец. Думает Сугуру, когда изливается в презерватив, и, кажется, не от фрикций, а от того, как сладко Сатору зовёт его по имени (ему это можно, но только с приставкой сан) или как разнеженно жмурится, стоит прийти в себя; как умильно ластится, хватаясь руками за шею и тычась носом и поцелуями куда-то за ухо. И почему-то этот паршивец с каждым разом звучит все мягче, все ласковее, ломая ребра, словно грозит стать чем-то большим, если уже не. Потребуется еще немного времени для глупого нерасторопного сердца Гето-сенсея, чтобы понять, почему он так бережно (вопреки собственным словам) держит в своих руках чужие костлявые пальцы с такой заботой. Почему завел дома лишний комплект посуды, хотя скоротал десятилетие жизни в одиночестве, которое внезапно стало неуютным. А если не поймет, то будет ли кому подсказать?