Не для чужих ушей

      — Как мы… — Серый слабо хрипит, не открывая глаз, и Волков выдыхает, не слыша в голосе медово-издевательских ноток. А может, эта тварь научилась притворяться? Похрен, доедут — разберутся.       — … выбрались? Как в лучших боевиках из нашего детства. Нас взрывом выкинуло.       — Чт?..       — Молчи лучше, за целого сойдешь. — Волков, не отвлекаясь от дороги, протягивает руку назад и задевает его волосы. То ли гладит, то ли удерживает. Так спокойнее.       Повезло им, конечно, как утопленникам. Только они еще и выплыли. Когда этого хомяка в электрошаре коротнуло, взрыв отбросил их назад. Волков успел дернуть Серого, закрыть собой, и они вылетели через окно в водопаде осколков. Каким-то чудом он не потерял сознание, ударившись об воду, выпустил Серого, камнем ушел на дно, но оттолкнулся от чего-то твердого (показалось — холодильник) и смог выволочь себя на поверхность. А дальше — дело техники: добраться до берега, наткнуться на зеваку-курьера, отобрать у него телефон (чтоб неповадно было) и ключи от машины (что куда ценнее) и затащить Серого на заднее сиденье. Слои плотной смирительной рубашки смягчили удар, но на белой ткани тут и там проступали кровавые пятна, а Сережина бледность указывала не только на плохие условия содержания в дурке. Так что теперь Волков гнал, выжимая из фургончика все возможное.       Надо было угонять вертолет.       — Куда мы едем?              Вот же упрямый. А впрочем, пока он говорит, Волков знает, что он не потерял сознание и не истекает кровью. Так что, может, и к лучшему.       — На море. Мы же обещали друг другу, что тот, кто первый разбогатеет, повезет другого на море. Вообще следовало сразу обговорить ограничения, но… я был уверен, что ты вообще об этом забыл. Так что море будет Балтийское и вообще залив, уж не обессудь.       Серый бурчит что-то неразборчивое и затихает. Волков окликает его, но не получает ответа. Это заставляет сильнее вдавить педаль. На тревогу нет времени. Тревожиться он будет потом.       По памяти набирает номер на чужом телефоне, не отводя взгляда от дороги. Сбрасывает раз, другой, третий, а потом слушает длинные гудки. Половина сигнала SOS — на том конце понятливо принимают вызов на третий гудок.       — Регистратура слушает.       — Только сегодня и только у вас можно пройти полный чек-ап организма с беспрецедентной скидкой? — весело рычит Волков в трубку, поставив на громкую связь.       — Есть окошко…       — Мы как раз из него выбросились, — прерывает он. — Будем у вас через минут пятнадцать.       — Операционную подготовить?       — И операционистку.       Машину подбрасывает на выбоине, Серый позади вскрикивает и тихо скулит.       — Пятнадцать минут, — ласково бормочет Волков, — тринадцать даже.       В трубке давятся хмыканьем.       — Что, всё пошло не по плану?       — Почему же, я просто сразу начал с «Б». — Волков закладывает резкий поворот и морщится от боли в плече. Его тоже, кажется, где-то зацепило.       Где-то, ага. Прямо столько версий.       Слава распахивает тяжелые ворота, когда Волков сворачивает на подъездную дорожку. Справа — ряды аккуратных дачных домиков вдоль залива, слева — неразборчивые руины за ржавым забором. Благодать. Он мог бы бывать здесь почаще, если бы не приезжал только в экстренных случаях.       Слава машет рукой. Волков понятливо заворачивает на задний двор и паркуется под навесом, рядом с неприметным Логаном. Машина, на которой они приехали, — полная ему противоположность.       — Привез отмороженного в фургоне от мороженого? — Шура появляется на пороге, сверкая белозубой улыбкой.       — Очень смешно. — Волков открывает заднюю дверь, — Серый, можешь обхватить меня за шею? Можешь, знаю, давай, давай.       Тот слабо стонет и неуверенно поднимает руку. Волков подхватывает его и прижимает к себе. Шура делает шаг в сторону, пропуская их внутрь.       — Давай на кушетку, срезай всё, что мешается… короче, всё срезай. — Шура стягивает отросшие синие пряди резинкой и сноровисто взрезает длинный рукав смирительной рубашки. — Я правильно понимаю, ты пополняешь актерский состав? Мальвина, Артемон, теперь вот еще и Пьеро…, но ты на Буратино не тянешь, извини. Ты, похоже, из другой сказки.       Серый, обмякший на кушетке, вдруг приподнимает голову и тихо смеется.       — Да, он из другой. Про трех п-кхо… — На его губах выступает кровь, и он закашливается. Волков мгновенно подбирается, с тревогой смотрит на Шуру.       — Пневмоторакс?       Шура берет Разумовского за подбородок и осторожно поворачивает.       — Шов на щеке вскрылся. Зашивал какой-то коновал, надо все переделывать, это треш. А ты не каркай больше под руку, уши оторву.       Теперь уже хрипло хохочет Волков. Шура удивленно оглядывается на него и тоже расплывается в улыбке.       — А тебе уже. Твой ухожор?       — Ну, типа.       — Милая семейная ссора, мы тоже на той неделе…       — Шура, — весомо рычит Слава из кухни. Мальвина демонстративно вжимает голову в плечи и хитро глядит на Волкова:       — Тирания. Домашнее рабство. Вытаскивай его из рубашки и переложи на смотровой, под лампы. Будем посмотреть.       Сережа закрывает глаза, когда Волков прикасается к обнаженному плечу.       — Тш, — ласково просит он, — здесь безопасно. Шурка тебя подлатает. Я рядом.              Шура тем временем дезинфицирует руки и облачается в поднесенный Славой белый халат.       — Ого, ты теперь не Шура, а прям целый Александр Викторович, — уважительно присвистывает Волков.       — Я, может, и лицензию однажды получу, — важно кивает Мальвина.       Руки в синих перчатках скользят по плечам, ребрам, впалому животу, отсчитывая ссадины и кровоподтеки. Больше всего Волкова беспокоит кривая крестообразная рана на груди — осколок стекла? Оконная рама? Какая-нибудь арматура под водой? Теперь уже не узнать.       И то, какой он теперь худющий. Изможденный. Что они с ним сделали?       — Его чем-то накачали? — Голос Шуры доносится откуда-то издалека.       — М?       — Волков, ушами не хлопай. Я говорю, ему в дурке что-то кололи? Если сейчас анестезией перегрузим, всему пиздец. — Шура закрепляет электроды, подключая кардиомонитор.       — Не ебу, если честно. Можно как-то узнать?       — Долго. Ладно, скрести что-нибудь на удачу, попробуем аккуратно. Слав, дефибриллятор жив?       — Не особо. В прошлый раз то работал, то подыхал.       — Я могу взглянуть, — вмешивается Волков.       — Кстати, мысль. И под ногами мешаться не будешь. Не взорви только тут все. Я тебя знаю, Волков, тебя от взрывоопасных штук… хе-хе, за уши не оттащишь.       — Шура!       — Ну вот, опять Шура. А был Александр Викторович. Всё, пиздуй, оставь нас.       Разумовский распахивает глаза, вцепляясь в его руку до побелевших костяшек.       — Все нормально, Серый, ну ты чего? — Волков тут же приглушает развязно-веселый тон. Садится рядом, гладит его по голове. — Я здесь, здесь. Ну все, не ухожу. Шур, коли, я потом отсяду.       — Мхм, — Шура щелкает по корпусу шприца, наклоняется над столом, — хорошая анестезия, ты просто немного поспишь. Не волнуйся, это как комарик… Разумовский взвизгивает, дергает ногой, пытаясь ударить Шуру в живот, но тут же обмякает.       — П… простите…       — Понял, — Шура подбирается. — Виноват, больше не буду ездить по триггерам. Глубоко вдохни, это быстро. Волк, придержи его.       Волков послушно приобнимает его за плечи, снова треплет по волосам.       — Смотри на меня. Скоро все закончится.       Игла входит в плечо. Разумовский тихо выдыхает. Его глаза закатываются, а губы медленно начинают синеть.       — Так должно быть? — Волков сжимает вялую ладонь. Кардиомонитор тревожно пищит.       — Ни хера так не должно быть, — шипит Шура сквозь зубы. — Все-таки загрузили… Слава, дефибриллятор, быстро.       Слава тут же оказывается рядом, оттесняет Волкова:       — Я держу, ты ебошишь.       Шура кивает.       — Раз, два. Блять. Заново. Раз. Блять.       — Не работает? Налтрексон?       — Рано, нужно его запустить. Слав, качай его, пока я думаю. Волков, не ревнуй, это не поцелуй истинной любви, а медицинская процедура… Бля, хоть что-нибудь электростимулирующее, или я сейчас пойду разбирать наш ящик с игрушками в спальне, там был этот такой…       — Типа шокер? — Волков достает из подсумка приметную детальку, выдранную из Хольтовского костюма во время драки. Вот как чуяло сердечко…       — Гениально. Мне нужно спрашивать, откуда ты это взял?       — Потом расскажу.       — И верно. Ну ты голова… голова, два уха. Слава, руки, я ебану.       Слава делает шаг в сторону. Шура сноровисто прижимает новые электроды к бледной коже.       — Разряд… бля, ни хрена себе мощная штука. Как специально под это заточенная! Пушка, бомба, работаем. Слав, налтрексон, приводи его в сознание, и по новой.              На Сережины щеки медленно возвращается румянец, губы темнеют. Он хрипло вздыхает и начинает дышать ровнее. Кардиомонитор выдает ровные пики. Волков все равно встревоженно наклоняется над столом.       — Брысь. Серьезно, все под контролем, мамочка-наседка. — Шура ласково толкает его плечом. — Кыш, ты нестерильный. Всё, перерыв пять минут, никто не умрет. Кроме меня, если я сейчас не перекурю.       — Я с ним посижу.       — Выйдем на кухню, — с нажимом повторяет Шура, и Волков почему-то слушается. Оглядывается на Серого, но поднимается и идет на кухню.       Шура распахивает форточку, курит, изящно стряхивая пепел на блюдце. Волков торчит посреди кухни, как гвоздь, и чувствует себя так же неуместно. Напрягает плечи и заставляет себя не двигаться, не смотреть назад, в дверной проем.       — Сколько волка ни корми, а он все смотрит. Сюда иди, — грубовато зовет Шура. И потом, совершенно неожиданно, тихо и четко, — Олег.       Он вздрагивает всем телом, словно цепь сбрасывает. Несколько месяцев никто не называл его по имени. И теперь вот. Так легко? Он делает шаг к окну. Шура сует сигарету между его губ, поджигает от своей.       — Ты нужен ему. Спокойным.       — Я и вам был нужен.       — Так себя и не простил, да? — Шура толкает его плечом, — так прости.       Снова, так легко?       — Ну, а как ты хотел? Слава пиздец на тебя злился. Я меньше. Понятно было, что это ебаная мясорубка, и что ты туда не за деньгами сунулся, а чтоб отпустило хоть ненадолго. Адреналиновая ломка, да? Я-то понимаю. А Серый твой гражданский, он не поймет. Но раз уж ты его выбрал, а он тебя — старайся.       — Я стараюсь, — слова выходят из горла с хрипом. Словно это его сейчас Шурка достал с того края.       — Олег. — Снова звук имени, будь он собакой — дернул бы ухом. Шура кладет руку ему на плечо, — мы его вытащим. Обещаю. Но ты меня, конечно, проклянешь.       — Это угроза?       — Предсказание на ближайшее будущее. Самосбывающееся пророчество. Как и то мое прошлое. Я сказал тебе: нечего живому делать среди мертвецов. А ты живой. До сих пор вон живой.       Фильтр сигареты обжигает пальцы. Олег не помнит вкуса дыма. Он чувствует странную перемену — как после боя, когда затихает грохот, и шум собственной крови в ушах кажется оглушительным.       — Идем. — Шура давит свой окурок в пепельнице, — нарушим врачебную этику пару десятков раз.       Сережа лежит в той же позе, в которой Олег его оставил. Шумно дышит, сжимает и разжимает пальцы. Слава рядом с ним раскладывает стойку для капельницы.       — Как ты теперь будешь?.. — Олег садится рядом, в изголовье, чтобы не мешать.       — Местной анестезией. Она слабовата, но что есть. — Шура снова дезинфицирует руки, надевает чистые перчатки. – Рану на груди по контуру, с остальным – как пойдет.       — Ему будет больно?       — Возможно, немного. Мне сильнее, если он решит сопротивляться. Держи его, пожалуйста, и говори с ним.       Сережа цепляется пальцами за края стола. Выдыхает, с трудом разлепляя губы.       — Я нормально. Делайте, что нужно.       — А есть другие варианты? — Волков осторожно берет его левую, менее покалеченную и все еще ледяную руку в ладони.       — Ну, колыбельную ему спой. Или медведь на ухо наступил? — Шура терпеливо вздыхает. — Серьезно, Волк, он не хрустальный. Пара царапин, промоем, зашьем, будет как новенький. С лицом, конечно, придется позже пристально поработать… надо собрать систему для гемодиализа, выведем эту дрянь из его крови, и можно будет перешить с нормальным обезболиванием.       Олег не знает, блефует Шура для него, для Олега или для себя самого. Но эти наигранно-веселые нотки распознает и в своем голосе. Не умеет успокаивать по-другому.       — Вот так. – Шура вскрывает ампулу, – Разумовский, понял меня, да? Будет неприятно, но я постараюсь побыстрее. Если совсем поведет, говори. И не шевелись, по возможности.       Сергей кивает, стискивая зубы. Шипит, когда игла входит под кожу чуть ниже соска.       — Тих, тих, тих, — бормочет Олег, касаясь его лица кончиками пальцев. — Слушай меня.       Надо его отвлечь, увести отсюда хотя бы мыслями. Чем бы…       – Нам по десять, ты вычитал в какой-то книжке про обряд инициации и решил, что мы должны стать навеки связанными. Украл ножик у старшаков, мы сочинили какие-то клятвы. Я думал, тебе больше понравятся всякие умные слова, которые я туда напихал, но у тебя глаза загорелись, когда ты достал нож. Порезал меня прямо глубоко, я думал, до кости достанешь. А я не хотел тебя резать, мне жалко стало, у тебя такие пальцы были всегда… и я еще весь в крови был, руки тряслись. Царапнул тебя самым кончиком, зажило быстро и без следов, ты, помню, обижался даже.       Олег потирает шрам на большом пальце — замкнутый контур, белое кольцо. Укладывает Сережину руку поверх и чувствует, как тот гладит шрам подушечкой указательного пальца.       — Ты меня извини за это. — Олег накрывает его руку второй ладонью, — хочешь, тебе татуировку такую набьем. В качестве компенсации.       Сережа улыбается и вскрикивает, когда кривая хирургическая игла цепляет края раны.       — Терпи, терпи, — Олег держит его голову, прочесывая отросшие пряди.       — Ты волка-то набил? — шепчет Сережа.       — Ага. Но тебе не сказал, он получился такая собака сутулая, стыдно смотреть. А сводить и заново бить надо кучу денег. Тем более его недавно осколками посекло, он теперь вообще стремный.       — Я тебя отведу на лазер, когда… н-нх!.. когда всё закончится.       — И за руку подержишь? — Олег изображает испуг. Сережа смеется, страдальчески сводя брови и кусая губы.       — К-конечно.       — Спасибо, Серый, ты настоящий друг.       Сережа начинает что-то говорить, но срывается на крик, низкий и длинный. Выгибается на столе, когда Шура прижимает пальцы у солнечного сплетения.       — Шура! — Олег тянется к нему.       — Руки убери, — рычит Шура в ответ, — я предупреждал тебя, Волк, нет? В ребре трещина. Или перелом, черт пока разберет. Отвлекай и не мешайся.       Сережа затихает, вжимается в стол, вытирает выступившие на глазах слезы.       — Порядок. Видишь, не надо мне татуировку, у меня шрам красивый останется, — кривясь, шутит Сережа. — Как у тебя вот этот.       Он поднимает руку (от нее тянется провод капельницы — и когда только Слава успел поставить?) и касается росчерка шрама у виска. Олег прижимается к ладони, как пес.       — Откуда он? От армии?       — От «Арии». Серьезно, Серый, ты не помнишь? Ты же мне… блять… Там был не ты тогда, да?..       — Расскажи, — просит Сережа, сжимая его ладонь. — А я скажу, что помню.       Олег знал, что Сережа не любит всякие шумные вещи и где много народу, но это же «Ария»! Как можно не хотеть хоть раз в жизни попасть на концерт? Так что Олег копил на два билета. И урвать смог тоже два, хотя у окошка кассы бесновались фанаты и требовали продавать по штуке в руки.       Сережа сначала обрадовался — ему нравилось, когда Олег делает что-то за пределами его, Сережиных, интересов. Потом загрузился. Потом как-то успокоился, а потом Олегу стало не до деталей — в тесном ДК было не протолкнуться, с сидячих мест (кто вообще организует концерт в зале с театральными бархатными креслами?) они быстро ушли в проход: танцевать и орать песни (танцевал и орал в основном Олег, но Сережа тоже перетаптывался с ноги на ногу и глядел на него с восторгом).       По рядам пошла бутылка с разбавленным коньяком, а с противоположного конца — ведро с фаерами. Сережа при виде цветного огня завопил едва ли не громче фанатов, и глаза его удивительно засверкали, как будто даже поменяв цвет. А потом сверху что-то сорвалось и пребольно ударило Олега в висок. Дальше он помнил фрагментарно — пахнущий пылью и потом ковер, на который он упал лицом вперед, кулон в форме военного жетона с гравировкой «Воля и разум», нога в тяжелом ботинке наступает ему на руку, но потом чьи-то чужие, явно не Сережины руки тянут вверх и помогают подняться, и кто-то еще протягивает бутылку воды и пачку салфеток… окончательно он пришел в себя уже в общежитии: Сережа заново промывал его висок перекисью, молча и сосредоточенно, и оттого пугающе. Олег послушно терпел, хотя его мутило от боли, выпитого и недавнего обморока. Он упал спать, где сидел, едва Сережа закончил с экзекуцией.       Наутро голова трещала. Избавившись от пластырей, он увидел змеящийся по виску рубец и, наконец, сложил события воедино: у кого-то из фанатов на балконе порвалась цепочка с кулоном и, по обычному Олегову везению, ему прилетели прямо по башке. Красивая история, он любил рассказывать ее наравне с байками о других шрамах, и Серый точно ее слышал.       — Помню только, как страшно было. Толпа, крики, басы ревут. Потом огни, вот это было хорошо, но быстро пропало, темно. И дальше уже утром что-то начал соображать,       — Серый и правда немного отвлекается, перестает так стискивать зубы и ладонь Олега.       — Я решил тогда, что ты перепил просто. И часто тебя вот так… выключало?       — Когда маленький был — постоянно. Потом, с тобой, реже. Ну, а когда ты ушел… — Сережа сжимает губы и отворачивается, то ли не желая говорить больше, то ли пережидая приступ боли. Олег на всякий случай гладит его по плечу. Сколько еще у него — у них — отняла эта тварь? Сколько еще воспоминаний были не их общими?       — Осталось немного. — Олег требовательно смотрит на Шуру. Шура пожимает плечами:       – Помоги перевернуть и уложи боком. Посмотрим, что можно сделать.       Еще один укол. Сережа скулит и жмется к Олегу. Кричит в голос, когда Шура погружает пинцет в рану над бедром.       – Стекло, – коротко информирует он, – надо доставать, потом шить. Анестезия, видимо, не добивает так глубоко. Дыши. Не выключайся. Сережа пытается дышать, но срывается, хрипит, царапая ногтями ладонь Олега.       – Ты его так…       – Убью? Конечно, специально откачивал, чтобы грохнуть поболезненнее, такая у меня фишка, – рявкает Шура. – Ты, Волк, следующий.       Осколок стекла прорезает перчатку, Шура с досадой срывает ее и натягивает новую.       – Надеюсь, у тебя нет гепатита…       – Помоги мне, – шепчет Сережа, но смотрит куда-то поверх Олега. – Помоги, помоги…       – Э-эй, нет! – Олег встряхивает его почти грубо, и Сережа вскрикивает. – Прости, но нет. Смотри на меня. Хочу видеть твои глаза.       Сережа жмурится, но скорее от боли, чем из упрямства. Олег гладит его по волосам, по изуродованной кровоточащей щеке.       Нельзя позволить этому Другому, если он еще где-то внутри, снова забрать контроль. Олег перебирает в памяти воспоминания. Что-то у них отняли, да, но про что-то он может сказать с тысячью процентов уверенности — там был именно Серый.       — Мы не здесь, — говорит он, и Сережа распахивает глаза от удивления. Голубые, отмечает Олег. Все еще голубые, — нам по восемь лет, ты сбежал вместе со мной, потому что понравился какой-то семейной паре, а я расстроился. Пообещал, что никто нас не разлучит. Что ты, если надо, проберешься в кабинет директора и подделаешь документы, и мы будем братья, а ты читал, по закону братьев разлучать нельзя. Мы сидели на пшеничном поле и придумывали план, и нам казалось, мы ушли далеко-далеко и хорошо спрятались, но когда нас стали звать, я приподнялся над колосьями и увидел забор с дыркой, через которую старшаки бегали покурить. А за забором Татьяну Михайловну и физрука. И они нас, оказывается, прекрасно видели тоже, и даже подслушивали. Татьяна Михайловна смеялась, но директор все равно велела посадить меня в карцер. А ты отказался есть, лежал во дворе у слухового окна и ни с кем, кроме меня, не хотел разговаривать. И меня выпустили. С первого дня в детдоме ты меня защищал от всех.       Анестезия, кажется, наконец, подействовала как надо. Сережа затихает, но, когда Олег умолкает, подхватывает реплику:       — Пока ты не начал защищать меня. Это была… долгосрочная инвестиция, — он слабо смеется. Шмыгает забитым носом. — Олег, спать хочется.       — Знаю, маленький. Пока нельзя.       Олег наклоняется и целует его в кончик разбитого носа, прямо рядом со швом.       — Хорошие мои, я вам не мешаю? — издевательски-нежно спрашивает Шура. — Волк, я в жизни от тебя не слышал такой интонации. Даже завидно.       — А ты уши не грей, — хмыкает Олег. Он хотел бы сказать еще так много. Но это, ха, не для чужих ушей.       — Не смей воровать мои платиновые шутки про уши! — возмущается Шура, экспрессивно взмахивая ладонью с зажатым бинтом. — На воре… на воре, это…       — Уши горят? — любезно подсказывает Олег.       — Почти. Подожди, тебе тоже достанется. Никто не уйдет от карательной хирургии… тихо, тихо, уже всё, Разумовский, честно, это тебя не касается. Щеку только гляну. Даже шить пока не буду, стянем полосками пластыря. Еще один укол тебя опять перегрузит.       Сережа тихо облегченно выдыхает.       Шура осторожно берет его за плечо, разворачивая к свету.       — Не дергайся. – Шура промывает шов, пока Олег удерживает Сережину голову, обняв за виски. – И не шипи. Ну вот кто так шил, уши бы ему оторвать.       – Не я, – вставляет Волков.       – Стра-анно, – тянет Шура, выразительно глядя на него.       Сережа отвлекается на их комментарии и только тихо стонет, когда Шура давит слишком сильно.       – Свободен. Следующий. – Шура вытаскивает иголку капельницы, закрепляет пластырь на сгибе его локтя и стаскивает окровавленные перчатки. – Гостевой подвал дальше по коридору. Только там света нет, что-то с проводкой.       – Я починю попозже. – Олег поднимается и помогает подняться Сереже. Тот тяжело заваливается на него, ковыляя к выходу.       – Ты мой любимый гость, Волк, чтоб ты знал, – кричит Шура вслед.

***

      – И нелюбимый пациент, – досадливо ворчит он, когда Олег, уложив Сережу спать, возвращается в комнату. Под броником и слоями одежды – сплошь ссадины и синяки. Ухо все еще слабо кровит. – Есть смысл пробовать на тебе хоть какую-то анестезию?       – Не, сейчас не возьмет, – Олег седлает смотровой стол и вытягивается на нем. – Ебашь так.       – Сирийский спецпроект. Человек-резистентность, – шипит Шура. – Тебе бы тоже кровь почистить, но это позже. А сейчас шить, и, похоже, не только ухо. Дел не на пять минут. Точно нет других вариантов?              Волков вдыхает. Выдыхает.       – В подсумке.       Шура вытаскивает из его подсумка маленькую аптечку, достает ампулу. Встряхивает, глядя на свет. Мутная взвесь со дна собирается змейкой и закручивается по контуру.       – И как ее разводить?       – На половину физраствора, если не хочешь узнать много новых матерных слов. – Олег подставляет шею.       – Правда рассчитываешь меня удивить? – Шура послушно набирает в шприц из флакона физраствора.       – На арабском, – припечатывает Волков. Шура хмыкает. Вводит иглу. Олег прикрывает глаза, медленно вдыхая и выдыхая. Момент уязвимости, и Шура не выдерживает:       – Слушай, если у тебя все это время был сильнодействующий негражданский обезбол, почему ты… ну, не предложил его Серому? Если развести по половине, как ты сказал, это как раз на него и на тебя.       Волков мрачнеет, отворачивается — вроде как просто подставляет ухо для осмотра, а вроде и уходит от ответа. Некоторое время молчит, сжимая зубы: Шура видит в ярком свете, как ходят под кожей желваки.       – Не хотел его подсаживать, – наконец, глухо говорит Олег. – Просто не имел права. Я… выкручусь как-то. Переломаюсь. Может, ты чего придумаешь с этой резистентностью. А он… я не могу.       – Смотрел, как он мучается, знал, что можешь это прекратить, но думал о последствиях. Волк, ты пиздец, – комментирует Шура, промывая ухо. – Прости, что спросил.       – Когда Слава его качать начал… я подумал, что если не запустит, мне целой дозы хватит как раз на себя. Там буквально пару таблеток добавить – и сердце встанет… я бы не сделал этого в твоем доме, если что, – тут же поправляется он.       – Знаешь, мне так легче от этого! Я тебе это ухо… к затылку пришью!       – Тут на заливе много диких мест. А по документам я и так мертвый. – Олег говорит тихо, будто и не слышит его.       – Это тебя побочкой так ебашит, – полувопросительно говорит Шура, – угнетает нервную систему.       – Не, должно наоборот, пробуждать берсерка и все такое. Но я и так бешеный. – Олег невесело хмыкает.       – Мда, друг мой. Добро пожаловать на гражданку. – Шура обрезает нитку.       — Я по уши в дерьме, да?       — По ухо, я бы сказал. — Шура ехидно ухмыляется.       — Зеркало дай.       — А, а, а. Я забинтую. Насмотришься потом еще.       — Но его прям вообще больше нет?       — Да пошутил я, Волк, бля, тебе вместе с мочкой чувство юмора отстрелили?       — Похоже на то. Сережку-то смогу носить?       — На руках — сможешь. — Шурина улыбка становится шире. — Ну не куксись, хочешь, хрящик проколю, пока анестезия действует? И вообще, у тебя, вон, вторая мочка жива, можешь ее пробить.       — Не.       — А чего?       Олег некоторое время молчит, словно собираясь с мыслями.       — Да по-гейски как-то.

***

      Шура успевает пошутить про «в одно ухо влетает, а из другого не вылетает», «битый битого привез» и, вытаскивая осколки стекла из его лодыжки, про «волку ноги колет», прежде чем Олег оказывается на кухне. В чистых штанах и футболке, со свежими повязками и чашкой чая в руках. Слава отказывается от предложения помочь с ужином и обещает фирменную утку, так что Волков впервые за черт знает сколько времени оказывается предоставлен сам себе.       — На. Это чтобы от анестезии твоей нелегальной почки не отвалились. — Шура заходит в кухню и ставит на стол перед ним баночку таблеток. — Волк, оттого, что ты спиздил у доктора колбасу, она не становится докторской.       — А вот так, — Волков вытряхивает из баночки четыре таблетки и вжимает в кружок колбасы на манер прослоек жира, — становится.       Откусывает от бутерброда сразу половину и жмурится от удовольствия.       — Картинка из инструкции «Как дать собаке таблетку», — язвит Шура.       — Ну вот, меня понизили, — с обидой отзывается Олег.       — Повышу обратно, если накинешь мне денег на систему для гемодиализа.       — Да зачем денег, пошли. Заодно на мне и проверишь.       — Так, ну, по твоей схеме тут особо не сложно. Вот эти провода чисто от капельницы, и вот эту штуку можно приспособить под резервуар… как ты сказал?       — Диализатор.       — Диализатор, да. Ну и все, запустить роликовым насосом, его вообще легко собрать, за пару часов управлюсь.       — Ты правда способен собрать из говна и палок… из диска и трубок, неважно… что-то не взрывоопасное? — с восхищением говорит Шура.       — Нет, ну почему, если крутящий момент усилить, а по трубке пустить керосин, и вот тут на выходе маленькую зажигалку…       — Волков!