до мурашек

Ты сказала, тебе тепло до мурашек, Не хотела, чтобы текло время наше, А я хотел бы не знать, что там дальше, Глядя в твои глаза цвета ганжи

      — Арс, тут так хорошо, давай никуда не поедем? — Шастун заворачивается в одеяло, подобно гусенице, чешет носом по подушке: ну какой ребёнок; Арс не может поверить, что вот этот человек выговаривает ему зимой за рваные джинсы, а летом — за неконтролируемое похудение из-за жары и нежелание есть. Хочется поиграть в мамочку и стянуть с длинного сонного тела одеяло, только вот не факт, что Антон тогда поднимется — там встанет кое-что другое.       — Шастун, у тебя съёмки через полтора часа, а у меня самолёт, и, ну, надо, — он усаживается на край отельной кровати, тянет на себя одеяло, задевая чужое ухо мизинцем. — Кот, я всё понимаю, но Стас намотает тебя на штатив, если ты проебёшься.       — Не намотает, если я не приеду, а вот если опоздаю — может, — Антон укладывается на бок, выглядывает из своего кокона (очень условного, при его росте из любого одеяла торчат как минимум ступни), смотрит этим котовьим взглядом (Арс всегда забывает, как он на него действует, и вот сейчас не учёл последствий). — Сколько ты будешь в Ростове? Почти месяц?       Спрашивает Шаст совсем уж жалобно, как будто нет в мире Интернета и телефонных звонков, а ещё они вот сейчас выйдут из номера и разойдутся не на три недели, а на три года как минимум. Арсений его понимает: каждый раз, когда приходится разъезжаться дольше, чем на пару дней, он начинает скучать немножко заранее, буквально на полчаса, пока Антон матерится и пытается собрать все свои кольца-браслеты-цепи и надеть в правильном порядке. Это всегда занимательное зрелище, и Арс не перестаёт удивляться тому, что Шаст все эти побрякушки до сих пор на себе таскает, но ровно до тех пор, пока не находит на себе парных с Антоновыми украшений. Шастун на это только улыбается и: «Ну, тебе идёт». Арсений думает, что ему просто идёт любить и быть любимым.       Это похоже на бесконечный приход: Антон ощущается и стимулятором, и эйфоретиком, и Арс бы сравнил его с чем-то конкретным, если бы разбирался и если бы было что-то сильнее, чем любовь. Пока сравнивать получается только с травкой: Арсений курил когда-то в театральной молодости, и у Антона даже цвет глаз зелёный — не проводить параллели с марихуаной не получается. К тому же, после косяка Арсу всегда хотелось есть, а после Антона — тем более: во-первых, Шастун настаивает и иногда кормит почти насильно, во-вторых — выматывает так, будто они марафоны бегают вдвоём, горизонтальные. Ну и улыбаться от него хочется нестерпимо — а как иначе, если сам Шастун смеётся над любой Арсовой шуткой, да и в целом светит двухметровым солнцем большую часть совместно проведённого времени.       — Я буду скучать, — Антон прижимается со спины, пока Арс поправляет ворот рубашки, укладывает подбородок на плечо. Арсений тянет руку к его голове, вплетает пальцы в чёлку, зачесывает — неудобно, но ему нравится так делать, и смотреть на самих себя вместе им нравится тоже. — Напиши, как долетишь в этот свой Ростов, ладно?       — Да, Тох, куда я денусь, — Арсений поворачивает голову вправо, целует подставленные губы, не давая развернуть себя за талию. — Нет, поехали, ты и так опаздываешь.       Из номера они выходят почти чужими людьми.

***

      Арс, конечно, пишет, когда прилетает в Ростов, и когда заезжает в гостиницу, и даже когда заканчивается съёмочный день — они и сами, кажется, не совсем уловили, когда в их отношениях снова наступил этап слияния. Может быть, это последствия карантина, который каждый прожил в «своём» городе, может быть, это кризис какого-то там года — никто из них не считает: Шастун не умеет, он даже историю про отношения с Ирой запомнить для интервью не в состоянии, а Арсению, если честно, плевать. Это принципиальная позиция — не считать время, не запоминать дат, не цепляться за какие-то общие песни, фильмы и места. Принципиальная — и блестяще опрокидываемая Антоном с ног на голову, потому что — Арс, смотри, кольца парные, и вот браслет с карабином мне и цепь — тебе, и ещё помнишь Барнаул, а ещё пойдём к ребятам с Песен на концерт, и ещё летом в Питере ВК фест, а ещё… Такого «ещё» в какой-то момент становится настолько много, что Попов перестаёт себя обманывать: с Антоном связана не только основная его творческая и профессиональная деятельность в конкретном периоде, но и вся жизнь, все ее аспекты. Шастун знаком даже с его бывшей женой и дочерью, а в прошлый Новый год они звонили родителям по очереди по фейстайму, чтобы поздравить, и Арс пытается убедить себя, что это нездОрово и нездорОво, но только утопает сильнее.       Антон отвечает на все сообщения уже за полночь: опять затянулись съёмки выпуска, и кто-то из команды запорол несколько кадров для промо. Тикток гостя, инстаграм канала, инстаграм Антона, инстаграм гостя, миллион фото, ещё примерно столько же никому не нужных вопросов: а когда, а где, а зачем, а почему. Потом Шаст ещё несколько часов сидит в офисе с крю и пытается делать вид, что креативит, но съёмки его выматывают, поэтому (Арс знает тоже) он сидит с пустым взглядом и кивает, когда ему задают вопросы. Стаса такой формат работы Антона, кажется, устраивает. Ну или он понимает, что всем нужен отдых, хотя бы — вот такой.       Шаст вообще-то устаёт очень от всех этих людей: ему все они давно надоели, ему хочется в отпуск, и наедине Антон всё чаще превращается в капризного ребёнка, которому бы обниматься да утыкаться в ютуб почаще. Он в последнее время отказывается даже смотреть что-то, что делают друзья, приятели, коллеги, потому что «Арс, ну правда, я на эти лица смотрю 25/8, давай хотя бы с тобой я буду думать о чём-то другом». Арсений соглашается, конечно, ему все эти подкасты, интервью, игрища и обсуждения того, кто когда где был, вообще никогда особенно не нравились, ему бы фильм хороший посмотреть. И на Антона. Тому и рады.       Антон пишет, что соскучился и устал, а ещё — что хочет поговорить прям вот сейчас, и Арсений усаживается на кровати: он уже почти заснул, с утра опять съёмочный день, но гримёры с его мешками под глазами справятся, а он со скучающим Шастуном — не факт. Телефон вибрирует в руке через двадцать секунд после Поповского «Звони», и экран высвечивает курящего на балконе Антона.       — Спрятался от домашних, сбежал к тебе, — он затягивается, и Арс пытается всё это запомнить, хоть и видел эту картину больше раз, чем кто-либо другой. — Соскучился.       — Шаст, мы разъехались утром, когда ты успел? — Арсений смеётся, как и всегда: не привыкнуть никак к этому чувству, которое он носит с собой везде, и к человеку не привыкнуть тоже; он понятия не имел раньше, что на такое вообще способен, а Шастун пришёл и с пинка открыл дверь в его душу, особо не церемонясь, уселся внутри в позе лотоса и медитирует уже несколько лет. Всё это хорошо, конечно, замечательно и приятно, но всё ещё удивляет, шокирует, пугает иногда.       — Вот пока работал — тогда и успел, — Антон тушит сигарету о край пепельницы, откидывается на подушки, смотрит в камеру. — И не говори, что не скучал сам.       Арс и не говорит — пожимает плечами, накидывает на себя одеяло: в номере прохладно, южный регион осенними ночами не делится теплом так, как днём, — укутывается плотнее, пока Антон смотрит и молчит тоже.       — Замёрз? — голос Шастуна звучит нежно и волнующе одновременно, и вот за это Арсений его немного (очень сильно) иногда ненавидит: как можно быть таким многогранным и таким простым в одну секунду, как можно быть таким разным — и всегда только Антоном. Это уникальная его способность — оставаться собой, даже притворяясь кем-то другим для роли. Поэтому, наверное, по скромному (и никому не озвученному) Арсовому мнению, Шастун лучший.       — Тепло, — он врёт, конечно: так тепло, как рядом с Антоном, ему нигде давно уже не бывает, но оставлять Шастуна в мысли, что где-то его Арсений мёрзнет один, значит, что однажды они расставаться перестанут совсем.       — До мурашек, — Антон усмехается, делает глоток воды из бутылки, закручивает крышку, не глядя на телефон. — Ты же всегда мёрзнешь, даже если я только вылез из кровати. Как ты там один?       Арсу кажется, что он задохнётся сейчас: воздух весь куда-то делся из помещения, осталась только любовь.       — Нормально, правда, возьму второе одеяло, не переживай, — он жмёт опять плечами, всей душой желая перестать делать вид, что взрослый, сильный и всё может сам: ему так сильно иногда хочется, чтобы Антон поехал с ним, отказавшись на пару дней от своих бесконечных съёмок и выпав из графика, потому что — ну Арс же иногда остаётся в Москве, в которой и делать-то ему нечего. Он понимает, что ситуации у них разные, да и сам он так ни за что бы не сорвался, но всё равно — внутри что-то тянет обиженное и по-детски глупое, прорываясь иногда нелепым «Шастун, заебал со своими Контактами — и нашими бесконтактными отношениями».       — Никак не привыкну, что ты такой по-хорошему странный, Арс, — Антон щурится в камеру, чешет затылок. — Ну вот что тебе мешает сказать, что ты соскучился?       — Ну потому что я не скучаю, — Арсений старается не звучать раздражённо, но выходит из рук вон плохо — он не просто скучает, ему прилепиться хочется к Антону, опять, и это чувство, когда «моё-моё-моё», лезет из него постоянно, и прятать его не получается, только если за этой напускной злостью. Шастун видит всё, но ничего давно уже не говорит на эту тему — зачем, если из Арса не вытянуть ничего, если тот не захочет сам.       — Я понял тебя, — Антон потягивается, улыбается в камеру, сигнализирует — мол, не злюсь, жду, пока ты будешь готов, обнимаю, целую, люблю, несмотря ни на что. — Спать?       — Да, доброй ночи, — Арс бурчит это себе под нос, надеясь, что следующую часть фразы Антон не услышит, — Ире с Люком привет.       И отключается, делая вид, что не слышит возмущённого «Арс!».       Не то чтобы он ревнует: не к чему, знает прекрасно и сам — но эти «отношения» не дают ощутить, что Антон с ним на сто, а не на девяносто пять, что они могут в любой момент чувствовать так, как им хочется, а не прятаться, пытаться всё в себе закопать поглубже, чтобы кто-то особенно внимательный не рассмотрел не дай бог. Арс знает, почему всё так, аргументирует для себя это и сам с большим мастерством, да он и был инициатором этих шпионских игр. Переобуваться в воздухе он не умеет, поэтому — терпит. И иногда срывается.

***

      Антон не пишет ему с утра, а сам Попов превращается в занозу в заднице: ну и не очень-то и хотелось. Он пытается не злиться и не накручивать себя лишний раз, но — конечно, взрослый человек, а совладать с собой не можешь, Арсений Сергеевич. Режиссер смотрит на него внимательно и требует собраться хотя бы на пару часов: «Отснимем и страдай сколько хочешь», — Арс выдыхает, орёт раненым медведем в глубине себя, отыгрывает дубли. Получается неплохо, но внутри всё воет и дёргает: хуёво получилось, прям без мата не выразиться. Шастун с Ирой знаком меньше, чем они «встречаются» — слово бесючее, потому что они именно встречаются, пересекаются где-то, а хотелось бы чего-то другого, чего — Арс и сам понимает с трудом, — Ира ему друг, и Люка Антон больше терпит, чем любит на самом деле, и всё это — по твоей, Арсюша, прихоти вообще-то началось, теперь-то что? Нахера истерики? Зачем ты сам себе голову-то ложкой чайной ковыряешь? Арс ищет в себе ответ и найти не может: бред какой-то.       Арс пишет под вечер, предлагает поговорить, мол, Антош, был не прав, давай всё обсудим, на что Шастун только отмахивается: «Всё в порядке, я не обиделся, работы до жопы, любовь моя». Попова успокаивает только обращение, потому что сам он иногда ведёт себя как сука, и под его «не обиделся» может быть пятнадцать смыслов спрятано, а не судить по себе он так и не научился. Но Антон, когда действительно злится, очень длинно называет его в переписке Арсением Сергеевичем, а значит, всё в порядке.       Всю следующую неделю Арс скучает и даже признаётся в этом Антону день на пятый: они так и не говорят. Шастун отговаривается работой, постит сторис из офиса и катается на все возможные шоу, в которые его давно звали: Стас с Оксаной будто все его осенние планы решили в одну неделю впихнуть. Арсений осторожно интересуется, как его двухметровый Кот себя чувствует, на что получает кружочек в телеграме с довольным лицом и бодрым «Кот скучает, мурчит, очень тебя любит». Ему теплеет в душе, но тоска внутри цветёт противным болотным зелёным, и это уже совсем не похоже на тот травянистый цвет, с которым он сравнивал глаза Шастуна в своей голове. В нём медленно растёт что-то необъяснимо романтичное и немного сопливо-сахарное: хочется фотографировать всех встреченных на улице и в магазинах котов (благо в Ростове всё ещё достаточно тепло для кошачьих прогулок), подписывая «Ты», чтобы потом Антон отвечал что-то типа: «Если я такой же толстый, то это максимально тупой намёк, Арс, я тоже тебя люблю», хочется сорваться в Москву на единственный выходной в графике, но Шастун уже точно занят в этот день — они это обсуждали, — хочется хотя бы поговорить: его накрывает воспоминаниями только о тембре голоса, которым Антон разговаривает с ним наедине, и у Арсения мурашки по коже и холодок, поэтому второе одеяло он в шкаф не убирает — ему действительно холодно без Шастуна спать. Арс думает, что это блядство какое-то, а ещё — что он взрослый, самодостаточный и привык к этому всему на самом-то деле, да только болото в груди утягивает всё сильней.

***

      Дни смазываются: никто не хочет затягивать съёмки, из-за чего периодически график перекраивается, Арс торчит на площадке по четырнадцать часов и радуется этому совершенно иррационально. Антон по-прежнему не находит времени на нормальные разговоры, но через день звонит, чтобы покурить в фейстайме пять минут вместе — «Я соскучился, когда ты возвращаешься там?». Арсений даже не может точно на этот вопрос ответить: всё чаще что-то слышится про досъёмки, потому что кто-то где-то лишний оказался в кадре, и хорошее в этом всём только то, что не придётся летать туда-обратно.       Шастун никак изменение графика не комментирует: как будто в первый раз и как будто у него самого так не случается. Он только кивает в ответ, затягивается в последний раз и желает зевающему Арсу спокойной ночи, обещая, что они увидятся, как только смогут. Приветов больше никому не передают: прощаются отчаявшимся «До завтра».       Арсений чувствует себя в очередной раз в Дне сурка: смена из восьми часов превратилась в четырнадцатичасовую, и он уже второй час входит в павильонную комнату с периодичностью в 15 минут, потому что — «Нет, свет не тот», «А ой, гримёры в кадре», «Лицо блестит» и по миллиону других причин. Он всё понимает, но не злиться не получается: идёт третья неделя, он устал, хочет есть, спать и обниматься, а не вот это всё.       Ассистенты проходят мимо, кто-то трогает за плечо, мол, Арс, пойдём, закончили на сегодня, и он потягивается, вставая со стула, идёт к выходу из павильона, копаясь в приложении Яндекса, и замирает у дверей: ему ведь не кажется, да?       — Антон?       Шастун улыбается во весь рот, щурит глаза, тушит почти докуренную сигарету, кивает.       — Привет.       Мимо проходит кто-то из съёмочной группы, громко с Антоном здоровается, и Арсений очухивается: точно, люди. Первый порыв после шока — кинуться в объятия, потому что он откровенно заебался и соскучился, — расплывается сигаретным дымом от вдавленного в урну окурка, и он решается только спросить, где Шаст остановился.       — А, да пока нигде, покажешь гостиницу? — улыбка такая, будто у Антона сейчас лицо треснет, и глаза довольные, как у кота, обожравшегося сметаны, и Арсений вспоминает, как к Антону этот его Кот прилепился.       — Поехали, такси как раз вызвал.       Шастун усаживается вперёд: что-то в нём осталось от подростка, когда нужно сидеть поближе к водителю и рассматривать дорогу, и Попов ему благодарен — иначе, кажется, он бы прям на него залез и так и сидел, пока Антон его до номера не дотащит. Это абсолютно эгоистично: у Антона синяки под глазами едва ли не в пол-лица, а ещё он наверняка ждал у павильона какое-то время (Арс даже боится представить, как долго), но поделать с желанием хоть ненадолго стащить с себя всё, от одежды до ответственности, ничего не получается.       В номере темно, свежо, прохладно, и Арсений тянется к выключателю, когда за спиной щёлкает замок и Антон обнимает его, вжимаясь грудью и тепло дыша в макушку.       — Наконец-то.       Хочется молчать и говорить одновременно: потому что так много нужно сказать, но слова от избытка эмоций не формулируются в предложения, и остаётся только сжаться, вжаться в чужое тело спиной, укрываясь человеком, чувствуя любовь.       — Я скучал по тебе, — это больше выдох, чем слова, но Арсений слышит; у него звенит в ушах от такой простоты и искренности, и он чувствует бегущие по телу мурашки — и разливающееся тепло.       — И я, — он перехватывает чужую ладонь со своей груди, целует тыльную сторону, вышагивает из объятий, тянет за собой. — Устал?       Антон кивает, смотрит опять этим своим взглядом, который отпечатывается в голове и встаёт в строку в толковом словаре напротив слова «Любовь».       — Пытался на тебя злиться за твою истерику, но долго не получается, знаешь, — Антон говорит это в спину, пока раздевается, а Арсений вытаскивает из его сумки вещи и раскладывает по полкам. — Не представляю, каково это — столько всего держать в себе и не делиться, может быть, ты уже начнёшь мне доверять, м?       Это не упрёк: голос у него ровный, спокойный, но в конце фразы сорвавшийся на фальцет, а значит, Шастун волнуется, накрутил себя за эти пару недель наверняка — он, конечно, разговаривать умеет чуть лучше, но иногда предпочитает решать вопросы лично, что усложняет ситуацию раз в пять. Вот как сейчас. Арс вздыхает.       — Давай мы сходим в душ, — кидает Антону футболку, которая в турах и переездах условно обозначена как домашняя, — по очереди, Шаст, — глаза Антона немного потухают, но он улыбается всё равно, — а потом поговорим, ладно?       Шастун кивает — а куда ему деваться, и не такое переживали, что уж, поговорим, конечно. Разговоры вообще лучше, чем Арсовы начальные полунамёки или Антоновы топорные ухаживания: их отношения первое время напоминали взаимодействие двух людей с разных планет. И если Попов со временем научился в притащенном кофе или ругани за слишком лёгкую одежду видеть любовь и заботу, то Антону с расшифровкой хэштегов и тайных смыслов фотографий ещё сложновато.       Они даже не переговариваются, пока занимаются своими делами, и Арс чувствует себя дома: он знает все эти штуки про «Дом там, где твоя душа и зарядка от телефона», но никогда в них не верил и не понимал, потому что себя нигде не ощущал своим. В последнее время с этим лучше — для него и съёмочные павильоны — дом, и номера в гостиницах, и квартира в Питере, потому что внутри стало спокойнее. Но рядом с Шастуном комфорт перемешивается с кровью и течёт по венам, хочется в этом состоянии подольше всегда задержаться. Наверное, поэтому и разъезжаться стало так тяжело. Он вздыхает опять.       — Ну чего ты, — это не вопрос, Антон целует его в плечо, когда ловит руками за талию и забирается ладонями под футболку, — задолбался?       Получается только кивнуть, проехавшись носом по чужой груди; в голове что-то гудит, тело отказывается шевелиться от усталости, хочется коалой запрыгнуть Антону на руки, но — тут вымотан не он один. Приходится просто утянуть Шастуна за собой на кровать.       — Лежал бы с тобой так всю жизнь, Арс, — Антон заговаривает первым после нескольких необходимых минут тишины. — Никогда такого не было, да ещё и так долго чтобы, всё никак не могу поверить, что такое вообще бывает, что это может быть внутри меня.       — Ага, а ты — внутри меня, — они ржут так, что у Арсения в итоге текут слёзы, и это немного истеричное. — Прости, я не хотел сбивать настрой, не сдержался.       — Да, господи, как будто в первый раз, — Антон тянется к его лицу, зачёсывает чёлку пятернёй, целует в нос. — Расскажешь?       Арс молчит дольше, чем ожидал от себя сам, но в какой-то момент заговаривает:       — Я раньше думал, что такого не бывает. И что все эти «Не хочу расставаться» — это выдумки школьниц или чокнутых каких-то. Хотя я и про нас так думал, да, я знаю, — отмахивается сам от себя, усаживается, утыкается носом в колени. — Я сейчас глупость скажу, но мне страшно думать — а что там, дальше? Ну в смысле — а вдруг у нас не получится где-то, понимаешь, Кот?       — Понимаю, — Антон подбирается тоже, садится на кровати напротив, точно так же пытается спрятаться за длинными ногами и коленками, — очень понимаю, Арс, я же понятия не имею, о чём ты думаешь иногда, — он смеётся и протягивает руку, касаясь чужого колена, укладывая на него ладонь. — Но сейчас-то всё хорошо, да?       — Да, — Арсений смотрит заворожённо на длинные пальцы, которые кружат по его коже, и опять чувствует эти чёртовы мурашки, как будто сквозняком повело, пока внутри разливается тепло, — всё так хорошо, что даже страшно.       — Я бы предложил тебе бояться вместе, но мы тогда ёбнемся, — Шастун смеётся коротко, и Арсению остаётся за ним только повторить и кивнуть, пока рука смещается с колена на щиколотку, медленно, осторожно, сжимает ногу. — Может быть, ты начнёшь делиться хоть чем-нибудь?       — Ну, — идея сомнительная, но озвучивать это вот так Арсу не хочется тоже, — у меня в голове чёрт ногу сломит, ты же понимаешь, что я и сам иногда не разбираюсь, да?       — Хотя бы тем, в чём разбираешься.       Это тоже сложно, слишком, особенно когда всю жизнь прячешься в собственной ракушке, никого туда не пуская — потому что и для себя-то самого места и ресурса маловато, — но Арсений кивает — что-то в нём щёлкает пониманием, что Антон уже знает больше, чем Арс когда-либо был готов хоть кому-то показать и доверить. А дальше уже — дело техники.       — Иди сюда? — Антон перехватывает лодыжку посильнее, тянет на себя, Арсений успевает только ойкнуть, когда оказывается заваленным на спину и придавленным тощим, но тяжёлым телом к кровати.       — И чё это? — он не пытается вырваться: бесполезно и не хочется, ему наконец-то тепло, почти жарко, и он правда скучал, и Антон скучал, судя по всему (и по реакции тела в первую очередь), тоже.       — Считаю, что разговоры, подкреплённые действием, становятся чуточку эффективнее, Арсений, — Шастун улыбается опять широко, в глазах что-то хитрое отсвечивается, и это волнует Попова так сильно, словно они не виделись почти год — как во время карантина.       Тело реагирует на Шастуна, как и всегда, практически моментально: Арсению жарко, внутри и снаружи, он почти ощущает, как расширяются зрачки, и сравнивать Антона с наркотиками сейчас нелепо, но так точно, что он даже не пытается перестать. В горле пересыхает, первый стон раздаётся невольно: Арсений не успевает перехватить сам себя.       — Я так скучал по тебе, Арс, — Антон целует его в плечо, в ключицу, поднимается к шее и линии челюсти. — Жду тура, чтобы не расставаться вообще ни на секунду.       — Почти год ещё, — Арсений задыхается — говорить тяжелее с каждой секундой, но это необходимо, иначе сознание вылетит моментально. — Что мы делать будем всё это время?       — Не знаю, придумаем, — Шастун кусает его за кончик носа, целуя следом туда же. — Выходные совместим, может быть, буду к тебе приезжать, или ты ко мне. Справлялись же как-то, ну.       — Да, — получается не говорить уже полноценно, а выдыхать что-то словоподобное, — я тебя не ждал, у меня нет ничего, Кот.       — Надо тебе тоже придумать милое прозвище, — Шастун встаёт с кровати, чуть покачиваясь, — кажется, Арс на него влияет примерно так же, как и он сам на Попова. — А вообще я догадывался, всё купил по пути.       Арсений смеётся в голос, когда на кровать падает смазка и упаковка презервативов из тридцати штук, не успевает пошутить про скорострельность, возраст и завышенные ожидания, пока Антон молча и очень решительно стаскивает с него трусы практически одним движением. А когда раздевается сам, у Арса перехватывает дыхание.       Шастун красивый. Это аксиома для всех фанатов и Арсения, но всё ещё спорное утверждение для самого Антона, несмотря на все заверения друзей, знакомых и малознакомых, а ещё на просьбы Арса согласиться-таки на полноценную фотосессию. Шастун не соглашается уже года два, хотя иногда нехотя тащится в кадр, заезжая за ним в студию, пока Попов собирается, смывает грим, переодевается в своё. Благодаря этому только Арс и является обладателем уникальной коллекции фотографий Антона Шастуна — ну и потому, что фотографирует сам.       — Кот, дай телефон, — он опирается на локти, подтягиваясь по кровати вверх, садится снова, выдергивает из рук оторопевшего Антона чей-то айфон — вообще без разницы, чей — открывает камеру, фотографирует недоумевающее лицо. — Ну встань ты нормально, что за человек, боже мой.       — Арс, а что происходит? — Шастун всё понимает: расплывается в улыбке, усаживается рядом на кровать, снова цепляется за ногу, пытается подтащить к себе.       — Планирую собрать на тебя компромат и продавать, когда мы расстанемся, что, — Арсений ворчит, пока отбивается от чужих рук второй свободной ногой, пытаясь выхватить хоть что-то; кадры получаются смазанными, нечёткими, но в душе почему-то радостно всё равно. — Или личный порно-альбом, буду дрочить на тебя голого одинокими вечерами.       — Арс, как будто раньше не, — Антон смеётся, а Попов заливается краской, ведь — да. — Ну хочешь, я тебе буду больше фоток слать, м? Даже на нюдсы разорюсь, так уж и быть.       — Хочу, вообще-то, — дыхание опять перехватывает — ему казалось, что Шастун на такое не согласится никогда, а тут даже сам предложил, ничего себе, какие изменения. — Но если ты пытаешься меня отвлечь…       — Да, но нет, — Антон падает рядом: голый, возбуждённый, смеющийся, — мягко забирает телефон из рук, блокирует, откладывает на тумбочку, — я торжественно обещаю тебе слать селфи, лифтолуки и нюдсы, а иногда наиболее приличные варианты даже выкладывать в сторис, только давай займёмся чем-нибудь полезным?       Он не ждёт ответа: тянется целоваться, параллельно пытается затащить Арсения на себя; Арс бурчит что-то под нос, но усаживается сверху, проезжаясь задницей по лежащему на животе вставшему уже члену, чувствует себя восхитительно и восхищённо, не прекращая смотреть во все глаза на то, какой Антон влюблённый, жаждущий, ждущий. Целоваться хочется до покалывания в кончиках пальцев, и он себе в этом не отказывает, укладываясь Антону на грудь, упираясь руками в подушку по обе стороны головы, касаясь губами едва-едва.       — Мне с тобой так тепло, что до мурашек, — Арсений выдыхает это, не задумываясь об отсутствии смысла, в чужой рот, когда Антон даёт ему вдохнуть, отрываясь на секунду. Кажется, что прижиматься ближе уже некуда, но руки на талии сжимаются сильнее, и Арс стонет и от этого, утыкаясь носом в шею.       Антон целует его в кончик носа, опуская руки на задницу, сжимая ягодицы, впиваясь пальцами, прижимая к себе. Арсений даже вздрагивает: тело отвыкло от близости другого человека, от таких высоких температур рядом, и он ёрзает, потираясь всем телом о Шастуна, вызывая только не очень-то довольное мычание.       — Арс, если ты будешь так крутиться, мы закончим, не начиная, — зубы оттягивают нижнюю губу, отпускают, язык на несколько секунд скользит в рот, и Арсений чувствует, как член Антона притирается к его. — Куда ты торопишься?       — Шутки про хуи принимаются? — и нет, он не перестанет уёбищно шутить в постели, они тут юмористы или кто вообще.       Шастун смеётся опять — это, пожалуй, его нормальное состояние рядом с Поповым, не может не радовать, конечно, когда лучший (по Арсовому скромному мнению) комик страны смеётся над твоими шутками — это всегда комплимент, — но они тут вообще-то заниматься делом собрались.       — Шаст, я сейчас сам всё сделаю, если ты не начнёшь шевелиться, ну, — ему хочется звучать обиженно, но получается больше зло, и у Антона загорается хитрый, непредсказуемый демон в глазах.       — Отличная идея, мне нравится, начинай, — и убирает руки, закидывая их за голову.       Арс вскидывается, но уже понимает — бесполезно, Шастун, который что-то придумал, становится неуправляемым, им нельзя манипулировать, можно даже не пытаться переубедить: баран он и есть баран, и если гороскопы хоть где-то бывают правы, то в Антона Шастуна они попадают на сто процентов. Поэтому Арсу остаётся только начать воплощать в жизнь то, что он невольно пообещал.       Он тянется за смазкой и коробкой презервативов, посмеиваясь про себя, зная, что за явный смех может в таком состоянии Антона получить по жопе в прямом смысле, все распаковывает, сбрасывает шуршащие пленки на пол, пока Шастун возвращает руки ему на бёдра и мягко, осторожно гладит кожу, внимательно вглядываясь в его лицо.       — Ты не злишься? — непонятно, почему этот вопрос вообще в его голове возникает, и Арсений мотает головой: ему уже самому стало интересно.       — Не отвлекайся, смотри.       Арсений сползает с его тела, поворачивается спиной, усаживаясь на колени и чуть прогибаясь в спине: он знает, что выглядит горячо, потому что на самом деле это он изящный, плавный и осторожный, как кот, — открывает смазку, льёт на пальцы. Бутылёк тёплый, греть почти не приходится, да и в целом лёгкий перепад температур для охлаждения пыла не помешает. Арс заводит руку себе за спину, расслабляется, осторожно входит первой фалангой указательного пальца.       — Арс, стой, только не торопись, — Шастун это почти выстанывает, и Арсений застывает, поворачивая на него голову: Антон полулежит, опираясь спиной на подушки, смотрит внимательно, на лбу выступает испарина, пальцами он пережимает свой член у основания. — Охуеть, я не думал, что ты так можешь, в смысле, думал, но, блять, короче, Арс.       — Ага, — Арсений вводит палец глубже, выгибает спину, запрокидывает голову, толкается вторым, — короче, именно, помолчи?       Он слышит, как Шастун тяжело, быстро дышит, будто бежит уже долго куда-то, закусывает губу, чтобы не стонать в голос, но совсем тишины не получается — Арс мычит, зажмурившись, представляя, какой вид открывается перед Антоном сейчас и что он там чувствует внутри.       Потому что Арсений чувствует только, что ему чего-то не хватает, толкается пальцами глубже, быстрее, у него затекает запястье, начинает болеть выгнутая донельзя спина, но остановиться сейчас было бы издевательством и над собой, и над Антоном, поэтому он вытаскивает пальцы, льёт ещё смазки, вставляет три, стонет в голос — и чувствует, как кровать прогибается под чужим весом совсем рядом, плеча касаются губы, ладонь сжимает правый бок.       — Арс, Арс, можно?       Он кивает, опуская голову совсем, Антон бережно перехватывает запястье, вытирает его пальцы о простынь — похуй, очень сильно похуй, поспать можно и на полу, и на грязном, а вот это прекращать нельзя, — укладывает Арсения спиной на кровать, аккуратно разворачивая, сгибает его ноги в коленях, даже подушку подкладывает под поясницу, а это что-то совсем из серии нежности; у них вечно не хватает времени вот на это всё: на подготовку, на прелюдии нормальные, на душ иногда; обходиться дрочкой — привычное дело. Сегодня у них есть несколько часов в городе, где нет друзей, коллег, концертов, где их никто не ждёт вот прямо сейчас, где даже о присутствии здесь Антона знают человека три, и это не сравнимо вообще ни с чем, что происходило в последний год. И судя по этим грëбаным презервативам, Шастун — тот ещё гондон тоже, конечно же, — планирует этим всем воспользоваться.       Шастун пытается разорвать упаковку трясущимися руками, пальцы скользят, Арсений невольно закатывает глаза, а когда смотрит снова на Антона, тот уже рвёт фольгу зубами, и смотрится это одновременно очень пошло и смешно, о чём Арс считает нужным сообщить:       — Если бы снимали порно с комиками, главного героя бы писали конкретно под тебя.       — Для меня уже написали да «Красную комнату» убрали, ты что, забыл? — Антон наконец надевает презерватив, наклоняется, чтобы поцеловать Арсения, прикусив губу. — Заход на «Вечеринку» будет, или мы так, молча?       — Шастун, — Арс пытается не ржать в голос и не терять настрой, и если со вторым позволяет справляться рука Антона на его члене, медленно двигающаяся вверх-вниз, то с первым шансов не остаётся, и он сыпется всё равно, смеётся в голос, проглатывая слова, — у нас тридцать, мать его, презервативов, и это повод устроить вечеринку, ну.       Арс закидывает ноги Антону на бёдра, подталкивая к себе, и Шастун перехватывает его лодыжку, смеясь, поднимает, чтобы поцеловать в выступающую кость и укусить несильно, отпускает, а затем льёт смазку на латекс, размазывает по всей длине и входит в Арсения одним движением, придерживая член за основание и второй рукой сжимая его бедро.       Арс выдыхает: да, так лучше, чем постепенно, они выяснили это опытным путём, но всё равно не всегда получается сразу расслабиться так, чтобы проникновение было приятным. Антон всё замечает, замирает, всматриваясь в лицо, поглаживает кожу на бёдрах, тянет руку к груди, когда Арсений перехватывает ладонь, сплетает пальцы, притягивает к себе и выдыхает в губы:       — А теперь кардиотренировка, Кот, — и целует, засовывая язык Антону, кажется, в глотку.       Повторять не приходится: Шастун явно сдерживался последние минут двадцать из последних сил, и он начинает медленно двигаться, увеличивая темп постепенно, подбирает угол, наклоняется и прижимает Арса к себе, пытается целовать куда попадёт — получается так себе, пару раз губы прижимаются к зажмуренному глазу, и это всё ещё жутко неудобная поза, и Арс на полувдохе просит:       — Давай я сверху?       Антон кивает, чуть не стукаясь лбом о лоб, замедляется, выходит из него, укладывается на кровать, смотрит во все глаза, как Арс перекидывает через него ногу, придерживает член, вставляя его в себя, выпрямляется, выгибается, упирается руками ему в грудь.       — Только попробуй пошутить про наездников, — Арс не заканчивает предложение, потому что руки Антона обхватывают талию, впиваясь пальцами в бока, приподнимают его, Шастун почти из него выходит, а потом резко опускает, не оставляя возможности не стонать.       Арс двигается сам, но в какой-то момент внутренняя стимуляция становится почти непрерывной, сил не остаётся — он падает Антону на грудь, и Шастун укладывает свои огромные ладони ему на ягодицы, продолжая входить и выходить в комфортном для обоих темпе: не слишком быстро, не слишком медленно, так, чтобы не кончить в первые десять минут, но и не затягивать процесс, потому что здоровый сон никто не отменял. Арсений стонет, чувствуя, что стимуляции простаты и трущегося между их животами члена ему хватает для оргазма в ближайшее время, когда Антон немного ускоряется, одной рукой цепляет его подбородок, приподнимая, целует в уголок губы и шепчет:       — Я люблю тебя, Арс.       Арсений кончает, кажется, вместе с этими словами, не касаясь себя, распластываясь бессильной тушей у Шастуна на груди, пока Антон доводит себя до оргазма его телом самостоятельно, прижимая ещё ближе и запрокидывая голову. Арс не выдерживает и целует его в подбородок, спускаясь к шее, когда Антон приоткрывает один глаз, мыча что-то нечленораздельное, и даже не пытается разомкнуть руки.       — Шаст, давай ты хотя бы снимешь презерватив?       Арс знает, что звучит больше вопросительно: ему и самому не хочется выворачиваться сейчас из объятий, снова тащиться в душ, приводить себя в порядок, а потом думать, что делать с постельным бельём и как спать теперь на грязном и мокром, но оставаться лежать его тоже не устраивает.       — Если только ты обещаешь надеть на себя второй.       Арсений смеётся снова и думает, что влюбился когда-то в самого подходящего ему человека, стаскивает сам себя с тела Антона, встаёт и тянет его на себя.       — Не уверен, что осилю это сейчас, но в душ давай их захватим.       Стоя под тёплыми струями, Антон в какой-то момент прижимается к нему сзади, дышит в затылок, вырисовывает пальцами круги на животе, периодически спускаясь ниже и оглаживая полувозбуждëнный член, говорит:       — Хочется, чтобы время не шло так быстро — он замолкает, останавливается как будто весь, только дышит тяжело — сам снова возбуждается тоже.       Арс разворачивается лицом, оглаживает щеки кончиками пальцев, и Шастун — огромный, невозможный, очень ласковый кот — ластится, подставляет лицо под нежность и ласку, молчит, но жмурится довольно и улыбается. Арсений чувствует эти чертовы мурашки по коже и огромное тепло внутри.       — Ну, вообще-то, наша вечеринка ещё не окончена, если ты понимаешь, о чём я, — Антон смеётся, запрокидывая голову, отфыркиваясь от попавшей в рот воды, когда Арс договаривает, шлёпает его ладонью по бедру.       — Тогда предлагаю периодически обновлять запасы «топлива» для тусовок, Арсюш, — Шастун выключает воду, щёлкает Арса по носу, помогает вышагнуть из душа, даже заворачивает в халат, сразу обнимая. — Пойдём, я хочу ещё разочек, можно не один, а тебе надо ещё успеть поспать.       Арс кивает, помогая Антону вытереть мокрую голову, целуя по ходу куда придётся, и задаёт волнующий вопрос:       — А ты надолго?       — Я закрыл вроде все срочные дела, Стас отпустил меня до конца недели, — Арсений словно прогружается на этой фразе, ощущает, как его заполняет восторг. — Останусь с тобой до конца съёмок, потом можно в Москве побыть ещё неделю вместе, у тебя же что-то вроде отпуска, да?        Арсений кивает опять, не находя слов: ему кажется, что мечты сбываются всё-таки, если их хотя бы сформулировать правильно. Говорит:       — Пойдём, секс-гигант, у нас по плану ещё есть неотгаданные персонажи.       — Ну, не знаю, насколько секс, но гигант точно, — Антон перехватывает Арса за талию, закидывает на плечо, пошатывается, ставит обратно на пол. — Давай сделаем вид, что сейчас получилось так же круто, как у тебя обычно, ладно?       — Ага, — Арсений притягивает его к себе, запускает руку в волосы, оттягивая на затылке немного, целует, чувствует собственное возбуждение таким сильным, что не удерживается от стона, спиной идёт в комнату.        Засыпая на мокрой простыне, закутавшись в чужие руки и ноги, Арсений осознаёт, что «дальше» его уже не волнует — важно то, что сейчас.