Чайная ложка миртазапина

Если бы кто-то спросил, если бы кто-то собрался с мыслями, взял яйца или матку в кулак и сунулся к нему с вопросом: «Что самое страшное ты видел в своей жизни?», Джеймс бы вспомнил много дерьма, которое он видел на войне и в подвалах «Гидры». Джеймс бы вспомнил первые недели боёв, где-то недалеко от Аззано, когда восприятие ещё было острое. Или что-нибудь поближе к своему падению, когда он в зимней Европе сидел в окопе рядом с солдатом, отогревающим руки в крови его только что убитого товарища. Или те полусознательные фантасмагорические картины собственной уменьшающейся культи в отражённом от металла стола свете ламп. Что-нибудь такое. Стив, стоящий посреди вакандских джунглей с секирой Тора в руках и мёртвым взглядом смотревший на голову гиганта под своими ногами, в этот список не входил. Но зрелище тоже было жуткое. — Стив? Стив! — Джеймс уже выбрался из сжавших грудь камней и теперь продирался сквозь ветки, лианы и корни. Рукоять секиры из пальцев Роджерса выскользнула и, так и не упав, тяжело влетела в кулак Тора. Тот тоже мешался. Грузно стоял и дышал, не двигаясь с места. Джеймс задел его плечом и только теперь заметил вес пулемёта, от которого уже дрожали руки. Тот полетел на землю. Зато теперь можно было вцепиться обеими руками в стивово лицо. Уши у него были горяченные. Виски пульсировали. На имя он не отзывался, как ни кричи. Так вот этот взгляд — убитый, застывший во времени, ввалившийся внутрь — всё-таки пугал. Он был далёким отголоском шока войны, когда солдаты застывали под обстрелом, оглушённые и отбитые по затылку криками, стонами и стрельбой. Ступор был глубокий и вязкий, отрубающий блоком от реальности — серый шум прекращённого после десяти вечера вещания по ТВ. Джеймс влепил пощёчину. — Эй, — пришлось вывернуть голову Стива так, чтобы он смотрел глаза в глаза. Борода колола пальцы. — Что? Роджерс медленно моргнул, взглянул на Джеймса. Одними губами спросил: — Что дальше? Все собрались в главном здании вакандского «золотого яблока». Сидели пришибленные, растирающие ушибы разной степени тяжести, разминающие плечи и косящиеся с перемотанных местными медиками конечностей на Стива. Тот молчал уже минут пять, отчитавшись рапортом о том, что произошло. Мол, миссия выполнена успешно, десять лет промотаны по второму кругу, но вселенная спасена, цена заплачена. Тор всё жал свою секиру, которую в самый последний момент перехватил Роджерс и всадил вместо плеча в шею, буквально зарубив геноцид. Наверно, думал об ошибках, которые совершил в параллельной вселенной и которые Стиву пришлось разгребать в одиночестве. Идиот. Стив был просто огромным придурком. Ему хотелось настучать по голове, выорать в лицо всё, что думалось сейчас и с таким трудом перекатывалось под черепом. — Охренеть… — выдохом выдавил из себя Сэм. — Мужик, ты как вообще? Роджерс мотнул растрёпанными волосами, роняя макушку между упёртых в колени рук. — Не знаю. Не знаю, что теперь делать. — Пойдём-ка поговорим, дружок, — Романов легко вскочила с места и под сопровождающие взгляды уволокла Стива на балкон. «Дружок» двинулся головой, — и Джеймс не знал, насколько сильно и долго. Он смотрел на широкие опущенные плечи за стеклом и понимал, что Роджерс снова сделал что-то большое и очень глупое. И Барнсу было плевать, что этот Стив, по сути, не совсем «его», что он жил шаблонно и предписанно декаду, девять лет, если не округлять, но это же всё равно охренительно много. Пока Джеймс не думал об этом; всё то время, что Стив опускался подбородком к груди под допросом Нат, Джеймс тёр нижнюю губу и пытался не вслушиваться в жужжание полушёпота за спиной. Разумеется, команда говорила о Роджерсе, но на неё было теперь плевать. Куда важнее было понять, что со всем этим делать. Чем подпирать поехавшую крышу, как сильно затягивать крышку фляги, какой мазью растирать шишку от удара головой… Потому что ситуация оказалась тяжёлой. — Я бы оставила его в Ваканде, — Романов сложила на груди руки. Её рот предательски скосился — она переживала. Сэм мотнул головой. — Пусть сам решает, где ему лечиться. — Он не может решить, в этом-то и проблема. — А здесь будут заниматься Вандой и Вижном. Спустя полчаса у них образовался кружок. Не анонимный совет с конкурсом на лучшего друга для помешавшегося. Джеймс косился поверх плеч на Стива. Тот сидел один, смотрел на ладони. Будто спрашивал сам себя, что он сделал. Барнса порывало спросить, что тот на самом деле сделал. Для себя, а не для мира. Что он сломал в себе, чтобы сидеть теперь вот так, не реагировать на голоса, пропускать половину вопросов и фраз, игнорировать текущую по скуле каплю? Чего стоила эта солёная дорожка, Роджерс? Джеймс с трудом представлял. Как можно было отыгрывать свою же роль по второму кругу? Как можно было совершать то же с вечным страхом не стерпеть, поступить иначе, осознанней, лучше — похерить весь план ради одного освежающего рывка? Знать, что в Щ.И.Т.е копошится опарышами «Гидра», отпустить носиться Джеймса в угаре бешенной собаки по Европе, обрушить Заковию на землю, допустить взрыв в Лагосе, снова, чёрт возьми, похоронить Пегги, поцапаться со Старком и вытерпеть всё лечение Барнса… И это самое недавнее. А что было до этого? Что было в те пять лет, пока он жил в половине вселенной и вынашивал в себе готовность согласиться на первое же предложение поехавшего мага? — Здесь хватит специалистов. Шури уже ищет свободные руки. Тем более, если найти подход и нормально спросить… — Займись-ка, Адлер, — удерживая шипение, проговорила Романов и пожала плечами. Сэм вздохнул, понятливо кивая и растирая лоб. — Не грызи меня, Нат. Я тоже вижу, что ему хреново. — Жду твоих вариантов. Достало. Латентная грызня, до сих пор не стихнувший шум, хотя кое-кто успел уже разойтись, бесполезные переговоры. Роджерс запекался на балконе под красным закатом, рассматривая пространство перед собой. Сейчас он не мог ничего однозначно решить — это было ясно, как и то, что Уилсон явно опасается чего-то большего, чем протекающий ступор Стива. Джеймс протолкался сквозь бас Тора к местным съестным запасам, которые были здесь в деревянных мисках повсюду и в любое время, и затёк за панорамное стекло на воздух. Привычно пахнуло влажным вечером, сумасшедше-громким запахом крови и олеандра. По взрытой земле у горизонта кто-то до сих пор ходил, подбирая трупы и оружие. Там, наверное, были те, кому Джеймс пахал землю под пшеницу. Под грудиной от мысли затянулось узлом, и совсем разнылось, стоило повернуть голову к кругло опущенному плечу. Стив до сих пор не снял форму, хотя успел уже по привычке где-то умыться и выцветающими загорелыми за день глазами смотрел в густое пространство. — Поешь, — Барнс пихнул локтем предплечье, и оно вяло проехалось по перилам. Стив моргнул. Пришлось вкладывать кусок мскуты ему в руку, рассыпая под ноги крошки. Хотелось Роджерса измять как это печево, пусть он бы распался прямо здесь на десятки маленьких Стивов, но хотя бы была бы чёртова разница. Но толку сейчас так тоскливо-понятно не было, что упираться лбом в плечо и просить очнуться можно было позволить себе только в мыслях. Барнс вместо этого бесполезно сказал: — Здесь столько разгребать. Стив двинул челюстью, впихнув в себя укус. Джеймс вздохнул и отвернулся. Здесь правда было много работы и без них. Вакандскую землю придётся восстанавливать, а Сэм ещё и про Максимофф говорил. Она тоже не лучше выглядела, сразу с поля боя ушла за носилками Вижена. Его восстановят, сомнений даже не было, а мозгоправов можно было найти и в Америке… — Да, — эхом пропавшего разговора отозвался Роджерс. Стоило попробовать ещё раз? Джеймс воспроизвёл часть разговора, который гудел у него за спиной минут двадцать назад. Всё-таки он вслушивался. — С перчаткой решили дожидаться Стренджа и Старка. От них пока нет новостей. Вообще никаких. Хотя бы брови нахмурил. Длинно сглотнул и опустил взгляд. И снова умер. Взвыть ведь тоже не поможет? Укусить под челюстью? Поцеловать туда, позвать? Хоть что-нибудь сделать… — Стив… — М? Он найдёт ему лучшего дока в Нью-Йорке. Он спросит у своих врачей, которые помогли ему. Но Джеймс заберёт его из Ваканды и вылечит, как делал это Стив для него самого, пока вычищали код, пока ему не сказали: «Ты свободен», пока Роджерс не будет так же свободен от своей совести или что там его заживо жрало сейчас изнутри. С ними всё будет в порядке. — Я соскучился по хот-догу, — протянул Барнс, разглядывая свою половину мскуты и всё же притираясь плечом к плечу. Стив дёрнул уголком рта и тут же засчитал Джеймсу огромную победу, больше той, что рубанул секирой. — Хочешь домой? — спросил он. Ты хочешь, дубина. Ты попался. Всё ты можешь решать, как ни отнекивайся. Ты мог предложить другие варианты: смотаться до Америки, заказать его у поваров, попросить привезти Сэма или других залётных и летающих. Но «домой» было говорящим. По крайней мере так это видел Джеймс. — Да.

***

После Ваканды в Нью-Йорке было громко и очень бездушно. Джеймс успел отвыкнуть от мажущих мимо лица взглядов, от потоков людей и воя машин. Пришлось вливаться, входить в шум и толпы, вталкиваться в затылки на светофорах, вспоминать, как бы так не провожать взглядом обтянутые джинсами бёдра и разноцветные волосы. Пришлось ходить по врачам. Для себя, для Стива. Для Роджерса в особенности, потому что тот не поднимался с кровати в своей бруклинской квартире, придавливая руки между коленей. Он не ел, медленно выгорал, зарываясь в себя ещё глубже. С ним стало холодно рядом, в сравнении с тем, что было в Ваканде. Тогда Джеймс даже думал пару раз… Хрен с ним, что он там думал, не о нём речь сейчас, у него всё было сносно, ему уже втолковали, что мозгоправы действительно нужны и что ментальные проблемы нельзя игнорировать на уровне видимых физических. По Стиву было видно всё. Всю его прописанную психотерапевтом тяжёлую депрессию с кучей симптоматических побочек вроде явной невозможности принять решение и порой очень страшных диссоциаций. С ним было тяжело. Первые недели договариваться пойти наконец к врачу, последующие — начать принимать лекарства, и все остальные — мириться с тем, что Стив был практически невыносим и сочувственно несчастен для всего отряда неотложной психологической помощи, что сменами оставалась у него, чередуя мелкие миссии и отпускные. Джеймс оставался чаще всех тех, кого пускал к себе Роджерс — Сэма и Нат — и кто мог принять апатичность Капитана Америки. Вернувшийся Старк его выводил и изматывал; Беннер смотрел грустным псом и клепал таблетки, чтобы снизить работающую дозировку обычных медикаментов, которые изнашивались быстрее одежды Халка; Бартон не лез принципиально никуда из своей семейной ячейки. И Джеймс оставался на ночи, длинные и тёмные, потому что Стив спал чертовски много и задёргивал шторы, чтобы было ещё темнее и ублюдочно тоскливее. Джеймс готовил еду и мыл посуду, заставлял убираться, потому что инициативно в этой квартире не делалось ничего. И всё это время Роджерс ничего не рассказывал. Закрылся в раковине самокопания и заигрался в самоанализ своего отборнейшего дерьма, которым с огромным трудом делился с докторами в таких нормированных и сухих порциях, что терапия обещала затянуться. И ладно беседы (они действительно работали только отсрочено и при желании говорить о своих признанных и не очень проблемах), но то, что сделал Стив, пока Барнса и Романов отправили на пару недель в Ирак на очень грязное нефтяное дело, чиркнуло последней спичкой в коробке терпения Джеймса и подожгло весь коробок. — Пошли, — прорычал он, вплотную нависнув над Роджерсом, уже прикрывшимся низко опущенными бровями. — Куда? — На улицу, — выплюнул Джеймс. — Ты сидишь здесь неделю. — Я ходил к врачу, — Стив вяло потёр плечо под растянутой футболкой, по которому хотелось влепить так, чтобы почувствовалось: ты сейчас здесь и ты живой, мать твою. — В соседнюю комнату к компьютеру? Ты занимаешься по Скайпу. Вставай, Стив. — Мне это не нужно. Барнс сжал челюсти, поиграл желваками. Идиот теперь знал, что ему не нужно и чего он не хочет. Прекрасно. Просто превосходно. Нужно было выораться на Сэма, который бесполезного подпирал позади дверной косяк. Как можно было пропустить, что Стив не пьёт таблетки? Как мог мозг Роджерса сгенерировать идею бросить приём своих сраных нейролептиков? Ради чего, дьявол?! Лица кислого говна и эмоционального диапазона луизианского слизня? — Если ты останешься мешком с дерьмом лежать, я дам тебе по лицу сейчас, и ты мне ответишь. И мы подерёмся здесь, — прошипел Джеймс, протягивая руку и сжимая Стива за трапецию холодным металлом пальцев. — Либо. Мы пойдём с тобой бегать. Выбирай. Взгляд поднялся задетый. Остывше и уязвлённо лизнул по строгости на лице Барнса и опустился на поблёскивающие пластины протеза. Джеймс что-то очевидно всковырнул, что-то важное, отдавая почти прямой приказ, вгоняя в рамки и заставляя действовать. Просто потому, что не было пока другого способа заставить Роджерса что-либо делать — он существовал только на заданиях, которые выполнял безвыходно хорошо, так, как было нужно. И это было плохо. Барнс сделал плохую вещь, но Стив поднялся с дивана и поплёлся в свою комнату переодеваться. Впервые за несколько дней. Джеймс надеялся, что тяжёлая миссия в две недели оправдывает его. Он получил смс от Уилсона сразу же, как только на посадочную площадку опустился джет, и, приняв душ и переодевшись, сразу же рванул сюда, отмахнувших от Романов, которая уже успела оказаться в курсе последней новости и теперь тоже хотела ехать вставлять Стиву по самые гланды. А ведь у неё было чем, Барнс был уверен. Как был уверен, что запаса нетерпеливой усталости и злости хватит на дорогу от здания Щ.И.Т.а до Бруклина, даже если он решит спуститься в метро, а не возьмёт такси за двадцать баксов. И оказался прав. Хоть и быстро сдулся. Примерно на первой дюжине футов, которые отсчитал кроссовками далеко не для бега. Стив безразлично бежал впереди, всё дальше позади себя оставляя Ист-ривер, и со стороны могло бы показаться, что тот равняется на недавно посмотренного Фореста Гампа — темп, молчание, взгляд в пространство перед собой. Но Барнс прекрасно помнил, как мог смотреть Стив. Взять хотя бы тоже «Гампа»: глаза искрили и улыбались от ожидания — он-то фильм уже смотрел и привёз личную коллекцию в Ваканду. То, что могло понравится Джеймсу. А он запомнил только момент, когда у мальчишки ломаются крепления и тот начинает бежать от хулиганов — потом он поплыл сознанием от начавших действовать медикаментов и прикосновения стивова колена к своему. Так вот, он мало того, что помнил, он знал, каким Стив должен быть засранцем — невыносимым, занозой в заднице, вечной проблемой в тех смыслах, что зудят раздражением, намешанным с беззаботной радостью. А Роджерс бежал безразлично. И Джеймс решил, что начнёт сначала. Он частил почти шагом позади и думал, что надо менять подход, что нужно по-другому находиться рядом, не просто мелькать тенью по границе поля зрения, а быть в нём и тянуть за сузившиеся границы Стива обратно. Проблема была лишь в том, что Роджерс принимал только тот подход, что они все практиковали сейчас: минимальное вмешательство, редкие встречи. Но поздно ведь не было, верно? — Хотите автограф? — Джеймс поднял глаза на официантку и улыбнулся, кивая в сторону Стива. Он затащил Роджерса в кофейню и заставил взять обед. Тот поковырялся в тарелке и съел только половину. Джеймс только поджал губы. Дрянь, дело было дрянь. Ещё на той стадии, когда Стив выдохся, спустя полчаса, и начал шаркать по гравию Франклин-стрит, опустив голову к груди. В промзоне бистро не было и им ещё минут пятнадцать пришлось тащиться на восток, подальше от безличных бетона и кирпича. — Простите? — официантка выдавила улыбку. — Хотите его автограф? Я видел, как вы на него смотрели, — Стив на очередной кивок в свою сторону продолжал непонимающе смотреть и только всё дальше отодвигался от стола, будто готовясь к побегу. — Если хотите, он распишется, на салфетке или на визитке. У вас есть ручка или карандаш? — Барнс уже протягивал Роджерсу стоявшую на столе стопочку визиток заведения, пока девушка неловко доставала из кармана формы ручку. — Может, обменяетесь телефонами. Роджерс оторвался от написания своей фамилии на одну чёртову секунду, но она была такой яркой и острой, что можно было бы приправить всю картошку по-деревенски в этом чёртовом кафе. Взгляд был бесподобный, почти обещающий что-то, едва подрагивающий бровью. Хотелось проверить, не показалось ли, но Стив уже тянул подписанную карточку официантке с лицом куклы Бергена. Девушка улыбалась, покачивая бёдрами, отходила от их столика, оборачиваясь и снова всматриваясь в визитку, но Барнсу было не до её походки. Он ждал комментария на провокацию — он пробовал подступаться. — Зачем ты это сделал? — прямо спросил Стив, голосом не перебирая никаких эмоций. — Не знаю, — Джеймс уже мысленно отметал этот метод. — Ради второго куска пирога? Стив вдруг дрогнул жалким осколком усмешки. Пришлось прописывать себе пару победных очков в этом раунде — было не трудно, это правда легко было принять за выигрыш. Просто к слову, Роджерс улыбался все эти месяцы, но до унылости редко и вымученно, растягивал губы, не задевая морщинок вокруг глаз, а сейчас… сейчас вышло будто бы нарочито сдержанно, неподготовленно-искренне, и всё это празднество после жалкой недо-шутки Барнса. Так что… метод работал. Отчасти. Но это было ненадолго. У Стива быстро вырабатывалось привыкание — к условиям, к правилам, к отсутствию уюта и комфорта; да, он многое не принимал, но там была чистая вражда морали и обстоятельств, а ведь многое ещё просто копилось где-то на подкорке и гнило, грозя заражением. В общем, приходилось часто выметать привычное и загружать новое. Так было в тридцать шестом, когда умерла Сара. Роджерс знал о смерти, о том, что нельзя ничего сделать — мать заразилась и слишком быстро угасала. Неотвратимо. Стив горевал, а на похороны надо было кому-то идти. В общем, Джеймс им занялся. Так же тащил на улицу, так же смущал и навязывал социальный контакт. Тогда всё сработало, далеко не сразу и не глубоко, да и Стив его потом ссаными тряпками погнал прочь из своей квартирки, только бы Барнс больше не навязывался со своей помощью, от которой чувством вины прошивало до рёбер. Вот и сейчас было похоже на прошлое. Роджерс с трудом пускал к себе в дом, отмахивался от помощи, и смотрел признательно и понимающе, но потухше и вяло. И этот финт с таблетками ещё… — Это не грёбаный рецепт пирога, Стив. Нельзя вот взять и похерить весь труд из-за того, что ты не захотел глотать колёса, — тихо проговорил Барнс и вздохнул. Из кафе в Гринпойнт они вернулись пару часов назад, успели погрызться из-за завала немытой посуды на кухне и немногословно завалились смотреть «Лицо со шрамом» восемьдесят третьего года, потому что Роджерс не хотел смотреть ничего лёгкого и весёлого, а Джеймсу было интересно сравнить с фильмом тридцатых. Стив дважды проигнорировал напоминание выпить лекарство и косые взгляды Барнса на это, так что последний просто не выдержал. — Ты болеешь, признай это. У тебя котелок не варит, — Джеймс раздумывал мгновение и всё-таки не удержал руку, дотянулся живыми пальцами до лба Стива — тот подался было на прикосновение, но тут же нахмурено отпрянул, — а ты говнишься из-за таблеток. И глаза свои голубые закатил. — Мне Сэм и док уже высказали всё, спасибо. — Старк угрохал деньги, Беннер и остальные врачи — силы, а ты можешь похерить всё синдромом «отмены». — Разработки пойдут в медицину… — Стив, да какого хрена?! — Джеймс перестал делать вид, что игра Аль Пачино его сколько-нибудь интересует — разбито выдохнул всё, что было в лёгких и сдутым шариком упал головой в ладони. — Стоило только оставить… — Не оставляй больше. Барнс задохнулся именно от слов, от убитого тона. Так явно Стив никогда не просил о помощи, если дело не касалось миссий, да даже там… Чёрт. Надо было собраться, надо было вытаскивать его из этих растянутых футболок, мешков под глазами и разбитости. Пришлось отлипать от рук, поднимать лицо на Стива, улыбаться, чтоб сбавить градус. — Так это бунт? — Нет, — для убедительности он мотнул головой и вдруг снова погас, словно передумал говорить. — Я… Я просто… — Джеймс сразу же нашёлся: дотянулся до пульта, выставил паузу прямо на экранной горе кокаина, откинулся на спинку дивана, подтолкнув плечо плечом, мол, говори, я слушаю. Стив ломался, долго смотрел в телевизор, надеясь, видимо, что тот сам как-нибудь продолжит показ. Но тот упрямо выдерживал «стоп», и Роджерс сдался, еле слышно заговорил: — Это как будто ты превращаешься в пассажира, из-за руля пересаживаешься на заднее сидение, пока тебя везут туда, куда ты не хочешь. Я чувствую… химию моего мозга. То, как таблетки влияют, как мне снова становится паршиво в промежутки между дозами. Это мерзко. Я слишком ярко понимаю, что мне хорошо из-за колёс. — Так в этом и смысл, — Барнс посмотрел вниз, на кисти рук, которые были близко и уламывали скользнуть пальцем по запястью. Может, и голову на плечо ещё положить? В Ваканде они так делали… Вот бы ещё так близко, чтобы пульс под кожей чувствовать. Но, наверное, запястья и плеча пока хватит. Стив, по крайней мере, пока был не против. — Чтобы от них стало лучше. Чтобы ты потом сам мог чувствовать себя хорошо, тупица. Роджерс уложился поверх убранных в пучок волос виском, и Джеймс прикрыл глаза. — Я как пьяница в порту… — Грязный и воняешь, — усмехнулся Барнс, не давая разливать драму. Сверху зеркально шумно улыбнулось, притёрлось щекой. — Я устал. — Пойдём поедим, — удалось боднуться в шею Стива — легко и приглашающе к действию. Самому вставать не хотелось. У Роджерса под челюстью было уютно, терпко тянуло потом и усталостью. Хотелось завернуться с ним под одеяло и залечь в глубокую спячку, потому что, ну, чем они хуже лягушек в Йеллоустоне? — Уилсон оставлял мак-н-чиз. Потом в душ и спать. Стив наверняка поморщился — Джеймс не видел, но по выдоху прикинуть было не сложно. Недовольный больной засранец. Заприжимать бы его к себе до хрипа, а он бы вплавился как-нибудь под грудину и отогрелся между лёгких — там, в рёбрах, довольно места. Для него всегда там было. Ужин прошёл в вялом разговоре и хитрожопом смыве Стива с кухни в душ, только бы не оставаться мыть посуду, хотя сырный соус, размазанный по тарелкам, всё равно надо было замачивать. Зато вышел из ванной распаренный и мягкий, сел досматривать фильм, предложив Джеймсу, но тот отказался и забрался под воду следом растирать напряжение в мышцах. У Роджерса тут был небольшой запас средств личной гигиены вроде геля для душа и шампуня с жутким ароматом ели и угля, и Барнс давил их на себя нещадно, далеко не из лени тащить в эту квартиру своё. Просто оставался повод приносить в свою квартиру запах Стива. Безнадёжно жалко, но утыкаться носом в подушки, укутываясь в шлейф хвои было мазохистки приятно. Он привык. — Всегда добиваешься своего, а? — спросил Стив, спустя минут сорок входя в свою комнату и подпинывая свесившуюся с кровати ногу Барнса, который сразу после душа пошёл за постельным бельём на диван и примагнитился к чужой постели. — Это не было частью плана, — честно ответил он, потираясь носом о чистую наволочку. От покупки точно такого же кондиционера Барнс ещё стойко держался. Как держался от движений под взглядом Стива, который явно намекал валить из его личного пространства. — Что? Я на самом краю. Уходить не хотелось. Совсем. — Так, всё, двигайся, — плюнул Роджерс и стал пробираться под придавленное чужим телом одеяло. Два широких плечевых пояса на односпальную не помещались. Пришлось съезжать на самый край, чтобы Стив не навернулся на пол, ёрзая по матрацу и пытаясь устроиться. — Иди сюда, давай, — протянул Джеймс, закидывая поперёк стивова живота тяжёлый металл руки и железно придвигая им к себе ближе. — Буду как заборчик в зоопарке Ганенбека, — сквозь прикрытые глаза всё ещё можно было разглядеть ухмылку на лице рядом. — Только посмотрите сюда, вымирающий вид. Капитан Америка в неволе. — Пошёл ты. — О, только не ведитесь на его красивое личико. На самом деле он вредный мерзкий жук, — последнее слово вырвалось фальцетом оттого, что засранец, неудобно склонившись над Барнсом, укусил его за шею. Прямо сквозь густо намокшие на кожу волосы. — Сука. Джеймс дёрнулся и едва не свалился — вцепился левой рукой в бок Стива, пока тот неловко хватал его за поясницу и затягивал на кровать. Улечься удалось только притеревшись друг к другу вплотную, перекрестив предплечья и переплетя ноги. Вот теперь Барнс точно никуда не уйдёт, хотя стоило, хотя он уже развернул голову к тумбочке и краем глаза видел тёмный проём двери. По спине едва ощутимо прошлись пальцами — фантомно и бесцельно — Стив задумался и не заметил. Стив своим голосом выдрал Джеймса из сонного транса. — Эти таблетки… — по-хорошему надо было развернуть голову. По-плохому хотелось вернуть подушечки пальцев на кожу и тишину. Но Роджерс впервые разговорился. Это было важно. Пришлось нашарить в полумраке провалы чужих глаз, вслушаться в шёпот. — Они мне притоны напоминают. Я пытался сунуться везде в те пять лет. Несколько раз накрывал притоны с детьми… Господи. Разгладить бы эти глубокие тени, зацементировать светом. Металлический палец как-то неудачно-слепо наткнулся на нос, выровнялся и огладил припухлость под глазом, скользнул к виску, набирая в утешительную команду всю кисть. Джеймс накрыл Стиву ухо, загладил за него отросшие волосы. — Это просто таблетки, а не наркотики, Стив. — Я знаю, — он сделал вид, что прижимает руку к макушке. На самом деле ощутимо прижал вибраниум сильнее, вынуждая двигаться пальцы, поглаживать по виску. — А я просто напоминаю. Хочешь, буду их совать в бургеры, как кошкам? — Роджерс выдохнул смешок. — Тебе надо двигаться, а не застревать в воспоминаниях, — Стив посмотрел. Джеймс для убедительности приподнялся на локтях. — Они накатывают, да. Жёстко. Но для этого и нужна терапия. И начал подниматься. Всё-таки идти надо было. Иначе он просто не сможет… — Останься, — Стив не дал отдёрнуть руку. Бездумно кивнулось. — Как скажешь, Стиви. Джеймс проснулся рано — это чувствовалось по тонкой нити солнца, просочившегося сквозь задвинутые Стивом шторы. По часам на прикроватной тумбочке было около девяти, что было действительно рано для выходного и особенно рано для выходного после возвращения с миссии. Но они проспали одиннадцать часов, потому что легли в районе десяти, так что… мозг очевидно решил: хватит. Стив сопел в макушку, влажно грея, и дёргал кадыком перед глазами. И спал ещё глубоко, впервые за долгое время смотрясь умиротворённо. Выходило, что можно было ещё лежать, пусть неудобно, пусть вообще непонятно было, как они оба не свалились во сне, — можно было ещё смотреть. Ресницы длиннющие, подсевшая на кости кожа, подглазины, небритая щетина. Джеймс ещё в Ваканде привыкнуть не смог к этой рассаде на лице, которое всегда было чистым, как у девчонки, а теперь тот не брился из какого-то принципа. Зарастал образом кочевника, ковбоя под палящем солнцем, грузом расклеек «разыскивается» и смутным долгом перед родиной, которая не дала ничего, кроме звуков перестрелок под окнами и кислого запаха дешёвого вина. Что-то такое обязательно было — романтичное и глупое — потому что Роджерс любил придумывать идеалы и играть в них. Маленький усталый Стиви. Джеймс протянул не прижатую телами руку и тихо, совсем легко провёл костяшкой по кривоватому носу. Стив плавно клюнул им, мотнул головой и сграбастал Барнса, обвернув руки вокруг талии. Джеймсу было не выбраться. Джеймс пытался не слишком широко улыбаться. Окончательно встать удалось лишь через час, когда Роджерс перекатился на другой бок. Прикрыв за собой дверь, Джеймс ушёл на кухню печь блины. — Поздравляю, ты меня разбудил, — прогудел Стив, отворачиваясь от окна и зарываясь носом в подушку. Барнсу надоело отсиживать зад и диван под America's Funniest Home Videos и он пошёл настырно дёргать шторы в спальню. — Извиняться не буду. — Сколько времени? — Десять, — завернувшемуся по глаза в одеяло сонному Роджерсу можно было либо умиляться, либо посвящать религиозный культ. — Иди к чёрту. Либо не оставить и крошки от той горы блинчиков, что вышли из-под лопатки Джеймса. — Ну же, — он залез пятернёй в растрёпанное гнездо Стива на голове и сжал. — Не заставляй меня включать побудку горном. — Говнюк, — тот подался на жест, высунулся из укрытия и растянулся в улыбке. Будто всё было хорошо. Будто так же мило мог пройти завтрак; будто ничерта не мешали осенняя серость и ветер в жухнущих клёнах за стеклом; будто можно было нормально говорить о том, как Доджерс могли сбежать в Кали и стоит ли болеть теперь за Янкис; будто встать за спиной, пока Джеймс мыл посуду, и упереть в столешницу по обе стороны от него свои ручищи было нормальным. — И с чего это ты такой трогательный? — сказал Барнс и тут же пожалел, потому что позади задвигалось и руки исчезли. — Эй, да я же не против. Поздно, Джеймс. Ты спугнул редкого оленя, и он унёс свою белую жопу обратно в ельник. Стив в светлых домашних штанах обрушился на диван и подобрал ноги. Сгрузив на полотенце последние столовые приборы, Барнс забрался в аптечку на холодильник и прямо оттуда, через всю гостиную кинул в Роджерса его очередной дозой. — Ладно, сопляк. С тебя таблетки. Стив поймал. Недовольно осмотрел пачки нейролептиков и специально разработанных усилителей, повертел их в пальцах, словно видел в первый раз. — Ты хотел их прятать, — донеслось до Джеймса чуть ли не обиженно. Пришлось подходить, проверять, взяв для прикрытия стакан воды. Роджерс зашуршал упаковкой и треснул блистерами. — В следующий раз суну их между крылышек. — Я буду знать, что они там, — вздохнул Стив. Он стал несчастным. Как обманутый в ожиданиях ребёнок, с которым искренне играли, а потом одного оставили убирать разбросанные машинки. И он потух совсем, пока они смотрели телевизор, пока Джеймс пытался его вытащить на улицу и говорил, что Романов церемониться не будет, но Роджерс упал в себя и половину слов уже пропускал мимо, всё больше раздражаясь. Пора было уходить. По настроению — в другую комнату, по расписанию — в другую квартиру, к себе, поливать засохший кактус с присобаченными тупыми глазками, который на новоселье всучил Уилсон. — Знаю, что просьба херовая, но… — Джеймс мялся у входной двери, не торопясь застёгивать кожанку. Посмотрел предупреждающе из-под бровей, потому что сожаление тут никому не сдалось. — Не зарывайся в себя, Стив. Попробуй заняться чем-нибудь другим. Я серьёзно. Можешь расценивать это как приказ. Никаких кислых морд в мою смену, — металл руки глухо шлёпнулся поверх плеча напротив. — Твоя смена закончилась, — склонив голову набок, Роджерс указал на проём позади Барнса. — Она пожизненная, — губы поджались сами — но это было правдой. Эта игра в часового, у которого за плечами величайшая ценность человечества должна была бы уже надоесть, но не выходило. Не испарялось, не притуплялось какого-то хрена, иногда тлело и потрескивало надеждой, но это же Стив Роджерс, Бак, это же твой чёртов друг. Куда ты со своей любовью? — Сходи в парк, порисуй людей, — тебе же раньше только это и надо было. — Звони, — всегда, в любое время, Пятница перенаправит, если я буду без телефона, просто позволь мне вмешиваться, ты, упрямый сопляк. — Пока, Бак, — с опущенным до самого Тартара взглядом. Первый день прошёл сносно. Можно было работать. Прогнуть бы ещё сраную стивову гордость.

***

После пары дней с Нат, на смену ей Сэмом и законного одиночества Роджерса последний откатился в самобичевание. Уилсон грешил на колёса, которые Стив снова начал регулярно глотать, Романов — на то, что тот проболтался о прошлом в своей вселенной и выкатил на новый круг переживания. Джеймс на это только играл желваками, и решил для себя вне очереди зайти за Стивом после его мозгоправа, к которому тот теперь обязательно ходил пешком. Был глубокий день, где-то около двух: уже никто не обедал и ещё не было спешащих домой. В клинике было отвратительно чисто, бахилы на ногах раздражали, поэтому Барнс курил снаружи под чьими-то окнами, из которых раздавался жалующийся на коварно открывшуюся бутылку какой-то алкоголик. Стив вышел задумчивый. Даже не заметил Джеймса и дёрнулся, когда тот со спины нагнал его. Готовый к опасности, но не к тому, что его будут стеречь, чтоб увести пачкать задницу травой в парк. Пришлось из Клинтона догулять полтора часа по мостам и авеню до Проспект-парка. Этого времени хватило, чтоб в молчании додумать то, что осталось от психотерапевта, и начать нудеть на тележки с кукурузой и глинтвейном. У озера было спокойно: не так много визжащих детей и пожирающих сладкую вату взрослых, как во времена Роберта Мозеса и расцвета местного зоопарка, вообще людей почти не было — так, гуляли дамочки с собачками в форме крыс и хмурые мужики в шапках. Осень обсыпала здесь четвёртую часть грабов и выкрасила кое-где мрачную зелень в выцветающий жёлтый. Остановились у озера напротив дома, название которого затерялось где-то среди фамилий строителей достопримечательностей Нью-Йорка и их хозяев. Стив здесь как-то вымазался в угле, пока морозил кости на пленэре, и Барнсу пришлось вывалять его в листьях, чтоб было теплее той же, что и сейчас, осенью. Да, были времена, когда Роджерсом можно было выковырять из зубов брокколи. Сейчас его можно было размещать на их упаковку в качестве пропаганды здорового питания. Или тоже вывалять в листьях. Стив легко прозевал подножку и не ожидающе вцепился в Барнса. Валиться пришлось вслед. Земля была холодной, даже не смотря на солнце, которое пыталось греть траву и асфальт из последних сил. Поначалу Роджерс пыхтел недовольным енотом, изображая самодостаточного взрослого дядьку и пытаясь подняться, но был перевешивающий его двести фунтов аргумент — Джеймс был против. Он был против серьёзности в парке, где они были подростками, против копаний земляного червя в почве собственных ошибок, против самобичевания, уныния, апатии. Не сегодня и не сейчас, этому просто не было места — было солнце, было почти тепло, было придурошно смешно, было очаровательно смотреть на весёлые морщинки вокруг глаз напротив. Стив отбился. И раскидался всей спиной и руками по склону к озеру, засмотрелся в облака и галки перелетающих голубей. Растянул улыбку. Так было лучше всего. — Не хочешь вернуть щит? — Джеймс лениво сунул ломтик картошки фри в рот и зажевал слова. — Уилсон ведь приберёт. Они прошли на север озера к мосту над камнями и сели там на куртки, от которых было жарко, потому что Барнс гнался за передвижной тележкой с фастфудом. Мелочи хватило только на пакетик картошки. Стив поморщился, зачерпнул ледяной воды под камнями и бросил всю пригоршню в Джеймса. На чёрных джинсах почти не было видно, но Роджерс всё равно отхватил в плечо. — Я и без него неплохо обходился последнее время. Тем более придётся с Тони разговаривать… — он выдохнул утячью ухмылку. — А я пока к разговорам не готов. — Он есть в моём списке, — уперевшись руками позади себя, Джеймс нащупал пальцы Стива. Те не дёрнулись, не поджались, и Барнс оставил руку так. Роджерс только вопросительно смотрел, выжидая продолжения. — Док мне сказала начать вести дневник. С хорошими вещами, которые со мной происходят, и с людьми, перед которыми я могу извиниться. За Солдата… Так что… Может, дашь как-нибудь его телефончик? — Только под присмотром адвоката, — ещё улыбка. Джеймс бы их считал. Выписывал бы на поля «хорошего» дневника числами рядом с записями о том, что Стив по утрам до умиления мягкий на характер. Но он еще с Бухареста взял привычку самое ценное закапывать поглубже в голову, пусть было не слишком надёжно, зато отобрать этого никто не мог. Даже стереть. Так что приходилось складировать мысленно. Собирать каждую редкую сволочь и булавками вдавливать в подкорку. Жалкий жадный энтомолог. Он остался на ночь. Слишком поздно понял, что зря — Стив до самого вечера, пока домой не вернулись и не съели всю курицу с горошком, был неплох, а после, перед слишком живым тигром из «Жизни Пи», стух и ушёл разлагаться в себя, не сходя с места. И Джеймс это заметил сразу же, ещё на этапе «синдромов», но его подмывало показать, что он может находиться рядом и не выбивать из колеи. Как делал это сам Роджерс. Лечь пришлось ещё раньше, чем в прошлый раз. — Тебе не обязательно оставаться, — сказал Стив стакану воды и несколькочасовой норме таблеток, сидя за столом на кухне. Джеймс застыл с наволочкой в руках, посмотрел на Роджерса. На вежливое пожелание свалить не было похоже, по крайней мере по выражению лица. Нахмуренные брови и сжатые челюсти мало о чём говорили, правда, но точно ни на что не намекали. Барнс надеялся, продолжая запихивать подушку в сраную узкую ткань. — Ты не на службе, не надо зачитывать мои права. Стив хмыкнул и обречённо закинул медикаменты в рот. Демонстративно показал чистый язык и ушёл в комнату, замерев в коридоре и нарочно пройдя мимо ванной. Это была ещё одна мелочь — по совету врача он постоянно пытался выходить за рамки того расписания, что соблюдал последние годы: под раздачу попала почасовой приём пищи и ежедневный душ — они пошли нахер. Стив не мог заставить себя выйти из дома, но зато время от времени прекрасно забивал на желудок и личную гигиену. Приходилось заставлять ещё и его. Как ребёнка — потерянного, разбитого в хлам и забитого насмерть ребёнка. Джеймс смотрел на стивову зубную щётку в стаканчике, отсчитывая оставшееся от трёх минут время на чистку, и думал, что возиться с таким вот Роджерсом придётся ещё долго, что будут ещё такие дни, когда тот будет улыбаться днём и говниться весь оставшейся вечер и чёрт знает какое ещё время после, потому что ему надо было «отходить» от социальной жизни. Джеймс смотрел на чужую сухую щётку и понимал, что похрен, что ладно, пусть будет так, если это нужно было, он осилит и это дерьмо — он в этом ас. Тем более это был всего лишь Стив. Чуть более капризный и требующий особого подхода Стив. Делов-то. Собственная зубная щётка упала рядом в стаканчик, стукнулась о край и капнула на кафель раковины. Теперь Барнс смотрел на две щётки в одном стаканчике. Уилсон и Романов свои здесь не оставляли. И ящика со сменными джинсами и футболкой у них в квартире Стива не было. Может быть, Джеймс хотя бы номинально занимал в его жизни чуть больше места… Он зачем-то сдвинул щётки головками вместе. Устало выдохнул и упёрся лбом в зеркало над раковиной. Шов у протеза тепло пульсировал, а успокоительных Джеймс не брал с собой. Ну, и пёс с ними. С горячими шрамами и висками. Всю ночь Барнс продёргался от кошмаров. Вымочил пóтом всё одеяло и сполз на пол, чтоб было жёстче и ближе к земле. Скрытнее. Безопаснее. Чуть не сломал Стиву запястье, когда тот укладывал на лоб холодное мокрое полотенце, и под утро лакал из его рук воду. Видел лицо Роджерса — серьёзное и сосредоточенное, далеко не в мыслях о своих проблемах, а в моменте помощи, сухой и вынуждающей оторваться от собственного подгнивающего мира. Думал, что совсем это всё не вовремя, что снова от него какие-то проблемы, когда надо было бы вовсе путаться в простынях и липком свете беззвучного телевизора у себя в квартире. Зато днём, когда Стив выполз из комнаты и сел ковыряться в яичнице, он вдруг выдал: — Я оставил ему письмо. Это было о его Баки, которого он оставил — бросил, как считал сам Роджерс — в параллельной вселенной. Внезапное откровение. — Я не говорил, что у меня есть план и что я не вернусь, — он поиграл желваками и отодвинул почти полную тарелку. — Я просто послал с другим собой ему письмо. Перед тем, как заморозиться. Было бы с чего убиваться, Роджерс. Джеймс сжал вилку. — Какой же ты говнюк, — вышло беззлобно, почти восхищённо. Стив поднял убитый взгляд. Сказанное поражало просто, насколько сильно это было непохоже на Роджерса. Уйти срабатывать собственный план — да, но вся это рефлексия. Куда? Зачем она была? Что было не так? Правда что ли предательством считал?.. — Не смей так снова со мной поступать. Я про молчание, — контрольно, на всякий случай. — С твоими планами чёрт знает кто совладает, но я хотел бы знать о подобной херне, ладно? Лично от тебя. Тот кивнул. Прошептал: — Прости. — Есть за что? — Ты бы простил меня? — Не знаю, — правда не знал. Хотелось сказать «да», но… были «но». — Он другой человек. Стив дрогнул уголком рта, совсем ненатурально простонал: — Ты не хочешь меня утешать. — С чего бы? — Джемс пихнул его ногой под столом. — Ты мелкий засранец. Этот день они загубили вместе. Никто не жаловался, все всё понимали, и они разошлись, каждый в своих мыслях. Барнс трепал Стива по голове, прощаясь; тот в ответ льнул к руке, продлевая касание, и гнал из-за этого мурашки по спине. Странно. После ланча мокрая щётка Стива клонила свою башку к оставленной щётке Джеймса.

***

Всё пошло к чёрту через пару недель, когда Джеймс снова увёл Роджерса в парк. На этот раз в Рэд Хук, куда Стив до войны приходил вечером с зарисовками, пока до него не домогались работники с пирсов и Джеймс не утаскивал его оттуда к чертям. В парке всё поменялось. Позакрывались бассейны и по выровненному газону расплодились деревья. Толку от последних не было сейчас никакого, они стояли в собственных скинутых листьях и изображали холодную готику, как сказал Роджерс, выводя на бумаге их ветки. Это Барнс тоже устроил. Взял с собой стивовы художественные принадлежности, плед под зад и сэндвичи — заставил почти наслаждаться сухим солнцем и острым ветром с Генри Стрит Бейсин и залива. Стив нудел. Сначала из-за того, что Джеймс копался в его вещах, потом из-за погоды, времени года и орущих чаек, и закончил тем, что обнылся над вспотевшим и остывшим сыром в сэндвичах, которые даже не собирался поначалу есть. Но потом остался только скрежет угольного карандаша по бумаге и бормотание синатровской Gone with the wind. В последнее время Стив мог слушать только его. Хрен его знает, почему. Но Джеймс в любом случае таскал тому пластинки. Свои круглые поводы пройти мимо Гринпойнта. Всё снова было весьма неплохо. Они сидели долго, постепенно вымерзая и съеживаясь ближе друг к другу — Барнс объяснял себе притёртые плечи так. Объяснять для себя каждое прикосновение Стива вообще было проще: холод, тоска, неудобное положение — что угодно, только бы не было большей нагрузки, чем мог выдержать мозг Джеймса. Так что… было просто хорошо. Вытянуть ноги так, чтобы носки ботинок блестели на солнце, чтобы оно видимо забиралось по брюкам и куртке и гнездилось в макушке Стива. Упереться на руки позади себя и смотреть, как у Роджерса под рукой и угольной пылью чёрно-бело выцветают трава, вода и прохожие. Закрыть глаза и вслушаться в скрип чаек, карандаша и неумелого тенора… И постараться не вздрогнуть, когда на плечо опуститься чужая голова. Только взглянуть из-под ресниц, чтобы проверить, что под собственным носом делает затылок Роджерса. Тот так почти уснул. Барнс слышал, как Стив начал глубоко сопеть, чувствовал, как он стал зябко жаться ближе, а потом совсем запустил остывшие кисти под куртку Джеймса, обняв за талию. Без комментариев. Без объяснений. Пришлось толкаться, вести домой. Хотя до одури хотелось запустить пятерню в волосы, стряхнуть с них солнце и огладить по голове и открытой шее. Но, кажется, было нельзя. Джеймс не знал, почему. Разбуженный Роджерс выдал куда-то в бок: — Здесь мы узнали, что война наступила… — Барнс хотел кивнуть, хотел подкинуть в эту стопку своё воспоминание: радио в тележке с яблоками в карамели, смешно вздёрнувшиеся усы продавца и огромное непонимание, что это значит для них, для Стива, для его чувства справедливости. Но тот не дал, тот продолжил: — Все эти годы назад. А сколько их было? Около девяноста, если брать в расчёт те, что он прошёл по второму кругу. А их брать было надо. Чтобы понять, что это у Стива никогда не пройдёт, что то время навсегда его покрошило и осталось его частью. Осознание почти новое, если бы оно всегда не маячило где-то по границе поля зрения. Всё равно только наметившийся курс продолжать. Джеймс его вытянет, хотя бы приподнимет из этой его декады самоотверженного разрушения. Уж он-то знает, каково это. Он хотел приготовить лазанью. Заставил Стива идти с собой в продуктовый, выбирать сыр, фарш и эти макаронные листы, чтобы потом поставить рядом с собой у столешницы и заставить нарезать помидоры для соуса. В общем готовили и ели вместе, игнорируя гневные сообщения от Уилсона. Потому что снова была его смена, потому что они снова слишком поздно предупредили, что вечер бейсбола отменяется, потому что Уилсону пришлось разворачивать такси. А потом Роджерс замачивал посуду. Хитрый ублюдок просто свалил все тарелки и форму в раковину, набрызгал мыла и залил сделанное дело водой. Джеймс проводил его взглядом к проигрывателю и примерился, куда бы на эту маленькую кухоньку можно было бы всунуть посудомойку. Стив включал Синатру: выбрал один из квадратов, провёл рукой по конверту, пробежавшись взглядом по списку композиций, перевернул, мягко вытащил диск. Он тащился от процесса, тащился от музыки, которая ни к чему не обязывала, в которой расслабленно пелось об утопии зелёных яблок, под которую можно было лежать на ковре у дивана и пялиться в потолок. Под неё можно было даже читать Стейнбека, которого Джеймс отрыл в запасах Стива. Лежать на диване было неплохо. У локтя ощущалась макушка Роджерса, в книге Ленни в очередной раз цеплялся за щенка, из проигрывателя Фрэнк домучивал вокалом трубу и в окно разбивались тонкие иглы дождя. В таком умиротворении особенно громко наступает тишина. Заканчивается сторона пластинки, стук капель о стекло, и никто не идёт заполнять звуками комнату. Стив лежал на полу и всё также смотрел в потолок. Лицо у него только бледное было с тёмными глазами и морщился подбородок. — Стив? — Джеймс опустил руку ему на волосы, и Роджерс глубоко втянул воздух, оглянулся, нарочито бодро мельком улыбнулся. — Пойду я, — поднялся и ушёл в комнату, прикрыв за собой дверь. Барнс закрыл книгу, даже не запомнив страницу. Встал выключить проигрыватель, подкрался к двери послушать — тихо, Стив дышал, не слышал или не обращал внимание, как сползает по дверному косяку на пол Джеймс. Он остался караулить — неизвестно что, просто думалось — надо сесть задницей и выжидать. Роджерс продержался недолго: чёрт знает, сколько, Барнс успел пару раз клюнуть носом в военной привычке спать тогда, когда можно было спать, но стрелки на часах далеко не ушли. В темноте было плоховато видно — опять шторы задвинуты плотно — но подрагивающий силуэт плеч можно было различить. Дверь легко поддалась, дала посмотреть, послушать, как прерывисто Стив глотал воздух. Он задушенно шипел в подушку, глотая слёзы, впечатывая их в наволочку, не позволяя рыдать себе вслух. Джеймс проходил это. Все волны, каждый новый вал, топящий в себе, во всём, что накопилось и спрессовалось за время, что он не позволял себе чувствовать. Это было неприятно переживать. Всё казалось жалким и хрупким на фоне собственной слабости перед пустяками размером с Гранд-Каньон. Когда кровать под Джеймсом прогнулась, Стив задохнулся и замолчал. Застыл и, конвульсивно подрагивая, стал ждать, будто его с поличным поймали. Барнс залез на одеяло с ногами, опёрся лопатками о спинку и обеими руками потянулся к дрожащим плечам, чтобы развернуть на себя чужое упрямство и желание запихать подальше свои проблемы. — Всё хорошо, — прошептал Джеймс, не всматриваясь в лицо, которое всё равно тут же спряталось ему в талию и стало мочить сквозь футболку. Руки зарылись сами: в волосы, и загладили, заперебирали, и между лопаток, соскальзывая то на шею, то вдоль позвоночника. Стива, наполовину наваленного на Джеймса, согнуло эмбрионом и мелко, всё так же беззвучно заколотило в плаче. — Ты справишься с этим. Ты мелкий упрямец, самый огромный в мире говнюк. Ничего страшного не случилось. Ты помнишь, что сейчас уже восемнадцатый? Давай, детка, соберись. Большие мальчики со всем справляются, верно? Я тебе помогу, — прохладный вибраниум съехал на чужой висок и стал быстро нагреваться от жара кожи. — Я рядом, я здесь, — вторая рука тоже спустилась с макушки, легла на скулу и приподняла голову Стива. Большой палец размазал крупно выкатившуюся слезу по щеке. Теперь нужно было быть убедительным: — Ты не один. Ты можешь делать, что захочешь, и сам всё решать. И ничего страшного не случится, — Джеймс наклонился ближе, чтобы слова казались весомее. — Ну? — поцеловал в горячий лоб. — Всё хорошо, тише. Держась на подрагивающих локтях, Роджерс с прикрытыми глазами лежал лицом в ладонях Барнса и успокаивался. Выходило так себе. Его трясло рыданиями, он сопел мокрым носом и уродливо им шмыгал, всё больше становясь похожим на картофель. Никаких голливудских истерик с лёгким покраснением и красивыми гримасками. А Стив ещё и шёл на поводу у старого Бруклина и сопротивлялся выть вслух, хотя толку было бы больше. — Ты назвал меня деткой, — отрывисто прошептал Роджерс и шумно усмехнулся. Поднял блестящие глаза на Джеймса. А у того сердце ухнуло в кишки и страшно там ворохнулось. — Что за бред, — удалось выдавить ответно. — Принести воды? — Не уходи. — Я вернусь. Десять Миссисипи, и я вернусь. Считай. Барнс выскользнул из неохотно разжавшейся хватки на кухню, проматывая под черепом весь успокаивающий лепет, что нёс пару минут назад. Действительно. Назвал. Дьявол. Вот уж чего Джеймс не ждал от себя, так это банальной «детки». И все, все, мать их, пикники, вечера, щётки эти зубные головками вместе, касания и околомлеющие мысли по их поводу — всё это вымесилось и вырвалось в эту чёртову детку. Сколько бы ни душился, ни приминался мусор этот в баках, они лопнули, выгнули крышки и вывалились внутренностями на чистую убранную улицу. И нахрен это всё не сдалось сейчас Стиву. Догадки эти. А сильно они были похожи на парочку, которая млеет от малейших прикосновений друг к другу и забывает про людей вокруг? А видел ли Уилсон, как позорно и долго Барнс был влюблён? А Романов? Она-то знала, наверняка всё знала и думала, как же сильно они тупили, что позволяли Барнсу ходить вокруг так много лет. Почему-то было за это стыдно. Посыпаться на таком. Расслабиться, размориться. Надо было брать себя в руки. Пойти отвлечься, как делал всегда. И вернуться потом вонять женщинами к Стиву в квартиру, чтоб и Роджерс ничего не думал и чтоб тошно от себя же самого было. Но пока надо было возвращаться в комнату, в постель. Надо было отпаивать испарившиеся со щёк запасы жидкости, возвращать потерянное спокойствие, топить в объятьях, шёпоте, коротких смешках над бездумно произнесёнными глупостями, вроде воспоминаний о пинболе и беготне по Форт Грину с фонариком и самодельными рогами из веток среди ночи. Надо было проследить, что Стив уснул, что он слишком сильно обвился ручищами вокруг талии, что из этих его тисков незаметно не выползти. Надо было остаться спать вместе ещё и на эту ночь. Джеймсу на месте большой ложки снился какой-то светлый вздор. На утро, нарезая лопаткой подло осевший омлет, Барнс пытался спланировать день, аккуратно пропихнуть в заполненное Стивом расписание несколько часов на собственное самоуничижение, но неоформившиеся пока планы нарушил Старк. Сухим тоном из динамика телефона он уведомлял о встрече в здании Щ.И.Т.а — такой же нейтральной территории, как сирийская земля на волне «арабской весны». Сказал, что будет в облачении исключительного желания поговорить. Отказа не подразумевалось, да и Джеймс хотел содрать уже к чертям этот почерневший пластырь. Но Стив… Сонный, продирающийся сквозь полосы света и с трудом открывающиеся веки, мягко и долго потягивающийся всем телом, Стив отвлёк. Он снова охотился за прикосновениями, совался под руку, нарывался на ласку и улыбки. И Джеймс в этот раз решил не комментировать — и просто принимал и глотал залпом, что давалось сейчас с такой охотой. Роджерс будто не помещался в пространстве, постоянно сталкивался с Джеймсом руками, плечами, коленками. Они мыли посуду, притираясь локтями и мешая друг другу таскать тарелки. И Стив брызгался водой и хлестался полотенцем. И всё было как в сраной счастливой мелодраме с хорошим концом и закатанными глазами суровых мужиков на выходе из кинозала. Барнс смеялся. Брызгался в ответ, уворачивался от скрученного полотенца — и подвалился под Роджерса на диване. Там, у ножек, лежала оставленная вчера книга. Её зачитали вслух, ей мяли страницы, её выхватывали друг у друга и загибали ей уголки, чтобы не потерять, где остановились. Да, Джеймс опоздал к Старку. Он перестал ждать с ним встречи и запутался в стивовых руках, пытаясь продраться к двери. Тони глушил виски в кабинете, который выторговал у Фьюри в обмен на обещание ничего здесь не покрушить и пару примочек личного изобретения. Говорили недолго, сдержанно и глухо. Старк выплеснулся первым, видно было, что тот готовился и собирался с мыслями давно и сейчас только озвучивал то, что скопил и собрал по всем углам своего эго. Сказал, что вспылил, что был не вполне прав, что «твоя Белоснежка может перестать прятаться у гномов и вернуться в королевство». Передал упакованный в чехол щит. Джеймс на это только глубоко кивнул. Собственные слова его душили, губы поджались, и сквозь них Барнс смог выдавить только: «Мне очень жаль». Это было бы бесполезно. Серьёзно, самое пустое, что можно было бы сказать, но это было искренне, и Старк это вроде понимал. Он протянул руку через столик, который всё это время разделял их кресла. Левую. Джеймс пожал её и, кивнув на второй пустой стакан, залакал перемирие виски. Горло жгло до самой квартиры Стива. Ладонь и лоб пекло от алкоголя, которого Тони притащил с собой в Щ.И.Т. подозрительно много. Они молча напились и разошлись: Старк вызвал костюм, Джеймс — выгуливал себя по метро, но количество выпитого явно было превышено и до самого Грин Пойнта грело ему кровь. Роджерс спал на диване, оставленный там с самого ухода Барнса. Наверное, он вставал. Хотелось думать, что он делал что-то все эти часы, пока Джеймса не было, что он хотя бы принял колеса и… — Хэй. Джеймс бросил куртку на спинку кресла и всё-таки прошёл в гостиную, которую до этого пытался неслышно обойти. — Хэй, — отозвался он, подбираясь вплотную и рассеяно забираясь пятернёй в волосы Стива. Достал оттуда какую-то пушинку. Роджерс потянулся на прикосновение, но сморщился: — От тебя несёт алкоголем. Я даже не могу понять, прошло всё хорошо или отвратительно. — Неплохо. Мы пожали руки и напились. — Можешь повторить: экзистенциональная трансцендентность? — улыбаясь, Стив задрал голову к Джеймсу. — Пошёл ты, — он трезвым бы это не выговорил. А он ведь трезв уже. — Ты вообще спал. Вали к себе. Барнс подтолкнул чужие ноги и рухнул на диван. Хотелось нажраться тако или шавермы. — Вали в душ. — Кто бы говорил, — лениво проворчал Джеймс и, закинув на себя стивову ногу, какая попалась под руку, стал её поглаживать. Бездумно. Хорошо. Он был почти трезв. — Я был. Даже таблетки выпил. Джеймс усмехнулся. — Хороший мальчик. Даже можем завтра в парке поиграть в фрисби. Старк как раз вернул тебе твою. Роджерс молча положил к Барнсу на колени вторую ногу. Стало совсем хорошо. Приятная тяжесть, тихое сопение рядом, тиканье часов, едва слышный крик чаек за окном… Стив притворно громко захрапел. Пришлось распрощаться с умиротворением сжать его за голень, чтобы тот совсем не по-мужски пискнул, дёрнулся, заизвивался. Повозившись, пришлось вставать с дивана, идти умываться в ванную. Там снова головками вместе стояли две щётки. Стив их будто вовсе не двигал, но одна из них была влажная. Джеймс задумчиво на неё смотрел, растирая по зубам пасту. — Я уверен, что оно не оттирается, — Стив показался в отражении дверного проёма. В него он зачёсывал назад свои растрёпанные волосы. И отражался, когда Барнс отошёл, весь, в узкой футболке, в домашних штанах и со щитом в руке. Улыбался. На щите криво, с потёками было написано: «Капитан сосулька». Вот говнюк. — Держу пари Старк не праздновал Хэллоуин, — задумчиво сказал Джеймс, сплюнув и указав щёткой на Стива. — Ты знаешь, где он живёт? — Я знаю, где можно купить яйца оптом. — Полдела сделано, — Барнс подмигнул. И Роджерс на это странно сжал челюсти, отвёл взгляд, потерявшись им в узоре дверного косяка. А потом и вовсе неловко тряхнул щитом и ретировался. Джеймс этого не понял. Как не понял, почему тот не ушёл к себе по обыкновению, а снова завалился на диван, поставив щит у кресла и придавив им рукав барнсовой куртки. Зато показалось, что можно беспрепятственно забрать постельное бельё, но, проходя мимо дивана, Барнс попался: Стив заворочался, отвернулся от спинки и, ухватив Джеймса за колени, навалил его на себя с победным смешком. Казалось, что ему было лучше. Вся эта весёлость была и сочилась сквозь морщинки и смешки, пока они боролись на узком пространстве, норовя в любой момент свалиться переплетённым комом вниз. Казалось, что Роджерса стало отпускать, что хватит ещё пары месяцев и будет всё, как раньше: сосредоточенный взгляд только перед опасностью и сознание полностью в моменте схватки реальности. Сейчас это всё было. Стив навалился сверху, близко тяжело дышал, давил предплечьями на грудь и тянул уголки губ. Он был сейчас здесь, он был чем-то чертовски доволен. Он заметался глазами по глазам Джеймса напротив, спустился ими куда-то ниже и сполз улыбкой с лица совсем. А потом вдруг упал вниз. Обрушился всем собой, перекрыв обзор и кислород. Джеймс этого не понял. В первый момент он совершенно не понял губ Роджерса на своих. А они там были, мягко, ненастойчиво прижимались, раскрывались шире и вынуждали отвечать сейчас же, иначе будет хуже, иначе будет напор и укусы. Ощущалось так, будто что-то очень натянутое оборвалось и, лопнув, затопило внутренностями всё вокруг. Собственная рука дёрнулась, стекла с чужой спины, где лежала, наверх, на макушку, зарылась в волосы и сжала. И отвела в сторону вместе с головой, отдирая от губ. Произошло всё быстро. Стив непонимающе вылупился на Джеймса и, будто поняв, что сделал, начал заливать лицо виной. Он выдохнул вместе с Барнсом, резко и коротко, решительно, и отстранился, давая Джеймсу выбраться, выкарабкаться из хрен пойми во что превратившегося вечера и убраться подальше, пока не вспыхнуло и не подожгло случайно всё, что разлилось раньше. Было как-то путано, остро, бессмысленно-калечаще что-то внутри, перемалывающе огромными винтами сумбурные тысячи ростков мыслей. Надо было подумать. — Бак. Постой, — тут же прилетело в спину вместе с попробовавшим остановить касанием. — Дай… — Ты постой, — коротко развернувшись, отрезал Джеймс и ткнул в Стива пальцем. — Посиди здесь. Мне надо переварить. Он отсчитал шаги по комнате до окна в гостиной, которое выходило на лестницу, открыл его и вывесил за подоконник ноги. Их тут же обдуло ветром, и это всё, что Барнс сейчас мог понять. Это, прощение Старка где-то на периферии и то, что Стив его поцеловал — больше сраных мыслей в голове не было. Как назло всё. Закурить бы. Может, и подумалось бы что-то в этом пиздеце вразумительное, хоть что-нибудь, хоть какая-нибудь подсказка, как быть с этим обвалом информации весом в двести фунтов. Ведь нельзя же так. Все эти декады нельзя было, только облизывать взглядом по лицу и рукам, которые так и не изменились, поджимать губы и прятаться за хренов роджерский север, чтобы не мешать ему смотреть обожанием, и терпеть, постоянно, год за годом. А тут так просто… По пальцам рук и ног прохладой намывало разбитость. Джеймс понял только то, что заебался в конец. От собственных проблем с головой, от тех бессонных ночей, которые он проводил в своей квартире под включенный телевизор, от депрессии и побочек Стива, от его отрешённости и редких приступов человеколюбия, от осознаний и ещё и того, что придётся разгребать то, что в очередной раз густо ляпнул Роджерс. Хотелось просто вернуться из этого долбанного муравейника с его мелочными стремлениями в Ваканду. Взять плуг или вызваться помогать соседям и уработаться вусмерть, чтобы спать потом без снов и сил думать. Надо было решать. — Стив, — согнувшись под рамой, тихо позвал он, — подойди, поговорим. Роджерс подкрался сзади, воровато, на проверку тронул Джеймса за плечо — тот не дёрнулся, спокойно просидел, пока подушечки пальцев не исчезли с кожи, — и сполз спиной по стене, усаживаясь рядом с окном. Барнс поёжился. Начал сразу: — На кой хрен ты это сделал? — Хотел, — через паузу вздохнул Стив. — Очень. Тринадцать лет. С первой Ваканды. — Ты…? — Понял, что люблю. Сильно. И замкнулся на этом. — Охренеть, — Барнс потёр лоб и щёку, которые начинали печь. — Пиздец какой-то. — Прости. Эта «детка» вчера. Я подумал… что ты будешь не против, но… — Я тоже думал… что буду не против. — Так. Подожди. Джеймс усмехнулся. Карты на стол. Вскрываемся, господа. Только бы не заляпать тут всё. Он развернулся на подоконнике, прогнулся под рамой и свесил ноги в комнату, где уже стоял Стив с опущенной головой и взглядом, готовым пытать мальчишку, без спроса стащившего леденцы. Тот уже всё понял и уже просто дожидался хоть какого-нибудь подтверждения, сжав по бокам кулаки. — Я и в этом обогнал тебя, Стиви, — с уничижительной ухмылкой это, казалось, звучало не так жалко. — Переплюнул и переиграл. Я влюбился в семнадцать. Как громко, оказывается, ходят часы на стене — в тишине, в которую они выпали, без чаек и случайно проезжающих мимо машин, это воспринималось слишком ясно и напряжённо. Почти было слышно, как Стив переваривает, складывает и сопоставляет, принимает факт и количества лжи, которое они друг на друга вываливали огромными временными кучами. — Чёрт, — нашёлся Роджерс, подбираясь пальцами к руке Джеймса, лежавшей на подоконнике. Он прошёлся ими по костяшкам на пробу, огладил их, зацепился за мизинец, потряс его, привлекая внимание, прося поднять на него глаза. Сосредоточенность на лице напротив не давала двигаться, да, собственно, и желания не было — неплохо было вот так сидеть задом на подоконнике, задрав голову, молча смотреть на Стива и осознанно теперь ждать того, что просто обязано было сейчас случиться. Снова. — Ты в порядке? — спросил Стив и Джеймс прыснул. Никакой логики Роджерс не поддавался. У него были свои законы, вертевшиеся по орбите его морали. И тот явно сейчас не тупил, он делал это, спрашивал, специально, чтобы дать время — себе или Джеймсу — не так важно, главное, чтобы оно было, чтобы механизмы вошли в правильный темп и было время принять решение. У них же с этим проблемы… — Да, — Барнс упёрся лбом в чужую грудь, съехал улыбкой чуть выше, под ключицу, чтоб ухающее в лоб сердце не было так отчётливо слышно. Стив перевёл дыхание, постоял так, столбом, немного и задвигался: подошёл ближе, упираясь бёдрами в колени Джеймса, отпустил его мизинец, прошёлся рукой по предплечью, тронул локоть, по футболке поднялся до плеча и уложил кисть на сгиб шеи. — Можно? — он опустил голову, шаркнув виском по виску, проведя носом по скуле. — Да. Стив поджал губы и осторожно накрыл ими рот Барнса. Тёплыми, влажными, с привкусом пульса и чего-то осушающе-долгожданного. Пришлось отзываться, пришлось прижиматься губами в ответ, перехватывать нижнюю, влажно тянуть её и отпускать, пробираться к уголкам рта, целовать туда, пытаясь разобраться, как правильно подступиться, как синхронизироваться и перестать хлопать глазами, проверяя реакцию. Было непривычно, было просто ненормально целоваться со Стивом. Но это происходило, это набирало обороты, это обрывало с каждым всё более глубоким касанием Роджерса вниз внутренности, оставляя только тяжелеющую голову и ощущение губ и рук на коже. Стив увлекался — Джеймс пустил его между своих разведённых ног, и тот притянулся вплотную, облепляя руками, укладывая их на трапецию и щёки. Барнс держался за чужую талию, потому что так было проще, потому что Роджерс распалился, задышал заполошно и мокро влепился в рот. Он начал облизывать нижнюю губу, прикусывать её, целуя широко и до зубов. Он придвигался всё ближе, будто пытался вплавиться, жал руками голову, путался пальцами в волосах, всем своим напором раскатывая по телу мурашки и, мать его, возбуждение. Джеймс загорался, вторя напору, распалялся изнутри, его ответно начало растрясывать, размазывать наружу из раковины, в которую он запихивал себя со своей любовью со времён юношества, и выбрасывать поцелуями-волнами на Стива. А тот ловил руками, губами, грудью, подставлялся под касания и губы, всё громче и громче дыша в щёку, до жадности вбирая в себя всё, что доставалось теперь. В какой-то момент стало просто невыносимо сидеть на заднице и принимать — хотелось действовать тоже, хотелось трогать, вминаться, влезать тоже, так же жадно и густо. Джеймс сполз с подоконника, перехватив Стива за плечи и поведя их назад, чтоб тот не давил так сильно, чтоб дал дорогу, чтоб вздохнуть хоть на мгновение. Роджерс тут же отлип, с приоткрытым ртом отстранился и внимательно вгляделся, выискивая реакцию, мельтеша глазами по глазам и губам напротив. Но Барнс только мотнул головой и подтолкнул Стива назад, к спинке дивана, и припечатал к ней, вцепившись руками в подушки по обе стороны от чужого тела. Тело не сопротивлялось, послушно отдалось настойчивости и забегало пальцами по коже: снова по рукам вверх к шее. Каждое касание звонко кололо в самое нутро, чиркая искры с сизым плотным дымом, который спирал воздух и делал его совершенно непригодным для дыхания. Оба стали перегорать, обоим стало мало и узко в одежде, в сухом объятье, в пульсе на губах, скулах, висках и всём, что было ниже и что жгло нетерпением хищным, нытливым «хочу». И надо было что-то с этим делать, как-то разрядить напряжение, что-то придумать, чтобы градус спал и перестало так остро казаться происходящее. Джеймс оторвался от губ, напоследок поцеловав нижнюю, и уголок, и ещё в центр, и для надёжности упёрся кулаком в грудь. Перевёл дыхание. — Разложим диван? — Давай, — выдохнул Стив, кажется, не совсем понимая, что говорит ему Джеймс, потому что снова полез целоваться. Получилось плохо, потому что Барнс давил улыбку в поцелуй, широкую и тупую, потому что всё это было похоже на охуенно изощрённый сон, в котором все счастливы и скоро потрахаются, хотя хватило бы и лёгкого петтинга под чмоканье и томные вздохи. В итоге Стива всё-таки получилось оставить у дивана, пока Барнс на кой-то хрен попёрся в роджерскую комнату за постельным бельём, которое всё равно нахрен никому не сдалось — как только Джеймс вернулся в гостиную, оно перекочевало на верх диванных подушек и так там и осталось, потому что задравшаяся при наклоне футболка Роджерса обнажила полоску голой кожи… И Джеймс, он просто мог теперь, и он сделал то, за что ещё днём просто бы ментально себя забил — он положил туда руки, огладил судорожно и забрался под ткань, натягивая её и сминая. Стив дрогнул, повёл плечами, подставляясь, а потом выпрямился и стащил футболку через голову. У Барнса завязало рот и слиплись губы. Он не смог сопротивляться — провёл руками по спине выше, по впадине позвоночника, по крепким выпуклым мышцам, по лопаткам… и бросил это дело, не выдержал, забрался под мышки, узко, крепко обнимая со спины, прижимаясь грудью и утыкаясь губами в седьмой шейный позвонок. Хотелось сжать насмерть, крепко так, что можно расплавить и целиком вдавить в себя. Откинув голову назад и затылком притеревшись к макушке Барнса, Роджерс накрыл его руки своими. Так стало лучше. Спокойнее, мягче… — Люблю тебя. Сердце страшно сорвалось в кишки, обрывая печень и желудок. Джеймс зажмурился в стивову шею. — Блядь, — он вдавился сильнее лбом. — Я тоже. Ты не представляешь, как. Стив вывернулся из объятий, развернулся и ткнулся носом в лицо Джеймса, рассыпая поцелуи по скулам, щекам, глазам, подбираясь ближе к губам и целуя потом их до приятной боли под грудиной — нежно и основательно. Он снова омывал, почти полностью перекрывал всё пространство вокруг, сосредотачивая внимание исключительно на нём, на запахе слюны и тонкого, лишь едва заметного запаха возбуждения. К чёрту постельное бельё — никто не помнил о нём, им хватало просто разложенного дивана, голого матраца с полуобнажённым Стивом на нём. Тот повалился первым и увлёк за собой Джеймса, осторожно положив на себя, всё так же сильно прижимая к себе объятием и поцелуем. И Барнс поплыл окончательно. Его нещадно плавило, проминало прямо на Стива, пока тот сдирал с него футболку, зарывался обеими руками в растрепавшиеся волосы, водил ладонями горячими, как смола, по коже. Роджерс снова выиграл верхнюю позицию в неловких перекатах по постели — он подмял под себя Джеймса, улёгся на него всем левым боком и жарко задышал в скулу, продолжая мокро и коротко целовать, промазывая мимо губ, но всё равно вынуждая задыхаться от количества Стивена Роджерса на один квадратный дюйм Джеймса Барнса. Потом, правда, пришло милосердие: губы на скулах сменились поглаживаниями носом и каким-то неразборчивым шёпотом, чёрт знает что вещавшим, но заполошно и сбивчиво абсолютно точно. И Стив успокоился: с последним поцелуем куда-то в висок он приподнялся на локтях и долго посмотрел, собирая в память всё, что широко и беззащитно распласталось под ним. Под этим взглядом Джеймс совсем не запомнил, как остался без джинсов, как остался без домашних штанов Роджерс, но как тот ткнулся вставшим членом в низ живота, пропустить было сложно. Барнс замер, он только сейчас осознал, как странно и далеко всё зашло, как страшно было накосячить сейчас с ним, как невозможно будет повернуть всё назад. Он не был фаталистом, но, чёрт, раскалённым до максимума было сложно воспринимать всё легче. Джеймс сейчас вообще грозил закончиться. Под взглядами — длинными, протяжными, проламывающими глазницы и заливающимися внутрь черепа и дальше, ниже, в грудь и в пах; под прикосновениями — мокрыми, ритмичными, заставляющими кипеть кровью по венам и наливаться возбуждением в груди и паху. Джеймс никогда ещё не получал столько ответов на все свои жалкие скрытые поползновения, а теперь можно было закатывать величайший пир из грёбанных ласк. Джеймс жрал жадно, в одно лицо и тело все подчистую: поцелуи и скользящие по разогревающейся коже губы, язык, подушечки пальцев; глотал весь воздух, что был в квартире, пока тот не загустел до хрипящих полустонов в лёгких. Было страшно неловко пускать вот так Стива на себя, в каждую клеточку кожи, которая тут же обжигалась и херачила разрядами в мозг; казалось неадекватным так широко раскрывать рот и мазать им в пространстве оглушённой рыбой. Но открытие сорвавшегося, возбужденного Роджерса того стоило. Он дрочил им обоим, не полностью обхватив оба члена рукой и проезжаясь головкой своего по стволу Джеймса, разгоняя цунами желания перестать сдерживаться и отключить глотку, чтоб та справлялась с навалом сама, либо совершенно сорвавшись на беспрерывный стон, либо уйдя в беззвучную перегрузку. Он влажно дышал на ухо, громко и редко постанывая, хмурился, разрезая лоб между бровей надвое. Он срывался на скорость, забывая и снова вспоминая про Джеймса, хватал свободной рукой за скулы и подбородок, заставляя приподнимать голову, тянуться навстречу, пытаться говорить. Его было много, так много, что Барнсу хватило пары минут — Джеймса ошпарило скопившимся возбуждением и на миг окунуло в током раскатившееся онемение. С поджатыми губами он ярко, коротко кончил, разметавшись под Стивом и, наверняка, до синяков сжав руку, которой тот продолжал додрачивать им. Барнсу пришлось уходить от касаний, чтоб сухо и остро не запекало по второму кругу, потому что хватит для первого раза, потому что Стиву, кажется, было тяжело — он кусал нижнюю губу и срывался на злое шипение. Ему нужно было больше времени, больше зрелища, которого Джеймс пока дать не мог по незнанию, по непритёртости, поэтому он просто лежал, придавленный Роджерсом к дивану, и широко дышал, облапывая чужие подрагивающие плечи, спину, ягодицы… А потом долго лежал, приглаживая стивовы лопатки, чтоб те не торчали крыльями и поднимались устало-медленно, и спал долго и глухо, совсем без снов. Утро настигло отрезвляющей ясностью, разбив все надежды на ощущение сна. Просыпаться не хотелось, как не хотелось и иметь дело с новым днём, в котором абсолютно точно будет всё по-другому, по-новому: нечто, квинтэссенция обыкновенного и старого и чего-то совершенно отличного от того, что происходило добрую сотню лет подряд, что не вписывалось ни в какое расписание и устоявшуюся парадигму. Стив наверняка это просто великолепно принял, с распростёртыми объятиями, даже если сам был не в восторге от того, как всё между ними вышло - ведь выбивает из колеи. Но Джеймсу... ему в любом случае было сладко-горько. Этот вкус был на языке, густо оседал поверх растворившегося вкуса Роджерса. Рехнуться можно, он его уже не помнил, но губы ещё фантомно пульсировали от зацеловавшего его вчера рта. Стива рядом не было: диван не проминался, тёплой пустующая сторона тоже не была, и Джеймс недовольно заворочался, выпутываясь из появившегося за ночь одеяла. Он коротко оглянулся, впитав взглядом разворошенный диван, их одежду, сложенную на спинке кресла, щит, ловивший из окна лучи и зайчиками криво пускавший их по комнате тёплыми кругами. Было солнце, было много солнца, всё тонуло в нём, как в смоге, и заставляло щуриться. На краю поля зрения зашевелилось и зашумело, задвигалось в его сторону. Барнс прикрыл глаза. — Доброе утро, — прошептало тихо, полувопросительно, где-то над ухом. Джеймс не сдержался — расплылся блаженной улыбкой идиота. Пришлось накрываться мягким щитом, зарываться в подушку, тоже материализовавшуюся из стараний Стива, оправдываться сонно и хрипло: — Доброе утро начинается после десяти. — Сейчас почти одиннадцать, — тот провёл пальцами по волосам, и Барнс подался на прикосновение. Стива это, видимо, воодушевило настолько, что он сунулся ласкаться носом по лицу, обтираясь о щёки и подбородок улыбающимися губами. Пришлось поддаваться: выворачивать голову навстречу, приоткрывать собственный рот, ожидая чего-то, что в голову бы никогда не пришло. Но вчера… Стив его поцеловал. — Доброе утро тогда, — губы обоих разлепились с тихим стушёвывающим чмоканьем. — Ты спал? — Нет. Не смог уснуть. — А таблетки? — Зануда. Джеймс раздосадовано вздохнул, вылезая из-под одеяла. Роджерс не спал, не лежал рядом, шлялся тенью по квартире, пытаясь найти себе место в своей тревожности и апатии, которые наверняка накатили тут же, как только Джеймс отключился и дал тому вволю подумать над тем, что они сделали. — Стив. — Не начинай, Ворчун, — Роджерс улыбнулся ему в скулу и поцеловал снова. Непривычно. Совсем. Хотелось ему выложиться про его жопошность, но... было ленно и счастливо сейчас, так что Джеймс это отпустил. До времени. — Мне всегда казалось, что он больше всех любил Белоснежку. — Старк придумал мне новое прозвище? — Уверен у него есть топ-лист. — Тебе тоже нужно. — Всё что угодно, пока я сонный. — Кот? Солнце? Детка? —каждым словом, как осокой по рёбрам — щиплет и кровит красными бусинками красиво. А Стив ещё и улыбался издевательски в самое лицо. Будто знал, что принцессам достаются принцы, а не гномы из свиты. Но Джеймс попробует. Как бы его Белоснежна ни любила пускать на порог злобных старух и жрать отраву. По крайней мере он уже украл поцелуи, которых хватит на новое небольшое королевство. Для особенно удачливых гномов. — Будешь мне её до смерти припоминать? — он перевёл взгляд на Роджерса. — Если позволишь, — слишком серьёзно ответил тот и наклонился к губам.

***

На Нью Мейн Стрит было предсказуемо пусто — всё метро на севере Манхеттена было перекрыто и только теперь возобновляло работу. В вагоне никого не было, даже мокрых следов с промозглой улицы ещё не нанесли, но Джеймс всё равно устало приткнулся к противоположной от входа двери, притеревшись к ней затылком. Стив вошёл следом, встал рядом, гулко стукнув щит о пол, тоже прислонился к опоре. Тринадцать часов засады на двадцатом этаже офисного здания дались мягко сказать нелегко в жестких условиях: нельзя отходить, нельзя засорять эфир, нельзя позволять себя обнаружить. И всё шло довольно спокойно, даже Романов позволила себе завалиться на узко обтянутый вдовьей кожей зад, потому что затекли ноги, пока напряжение в клочья не порвал Роджерс, полоумно ворвавшись в здание и перехватив инициативу переговоров. Они с трудом успели вывести половину людей, которых отвоевал Стив по громкой связи, а потом небоскрёб стеклянно звякнул и взорвался. И теперь они, после ещё пяти часов разбора завалов, пока их полностью не сменили городские службы и спец подразделение Щ.И.Т.а, вынуждены были добираться домой в метро. Которое, к слову, после пересадки на ветку В стало стремительно наводняться народом. Люди пытались звонить, утыкаться в телефоны как можно глубже, справляясь у новостей и близких о жертвах и спасённых. Они не смотрели по сторонам, не извинялись, если натыкались, наталкивались на других, только хмурились и пролистывали новую страницу. Они просто набивались в вагон, тесня друг друга и не замечая, как Капитан Америка совсем вплотную вжался в Белого Волка и старательно пытался выглядывать ему поверх плеча. А Джеймс был чертовски уставшим, перетёршимся в труху и всыпанным в пропотевший кевлар, и ему, собственно, тоже было глубоко насрать на людей вокруг. Так что он оторвался затылком от двери, к которой был прижат Стивом, и уронил голову тому на грудь, потираясь о звезду лбом. Роджерс отмер, протиснул руку вверх и зарыл её в волосы, прочёсывая мягко и до корней, разминая и успокаивая. За пару месяцев они успели научиться выплёскивать хотя бы часть того, что коптилось под кожей годами, и очень быстро стали отзываться на невербальные знаки друг друга. Стив уже знал и чувствовал, как заебался сегодня Барнс, и, вероятно, даже приготовит ужин и не станет трогать его хотя бы пару часов. Джеймс на это надеялся, пока льнул на поглаживания и поднимался носом всё выше: под ключицы, по вороту, к горлу. Зарылся им под кадык и прикрыл глаза, едва улыбаясь прерывистому ему одному слышимому вздоху Роджерса. На них скосилась рядом стоящая девушка. Узнав их, она зажала круглую кнопку смартфона, включив камеру, но Джеймс этого не видел. Он доплавлялся в крепком объятьи, пока Стив, отыскивая его лицо своим, коротко зацеловывал ему висок и скулу. Будут заголовки, будет фотография их первого поцелуя на людях, но какая к чёрту разница. Было хорошо сейчас, в той чайной ложке чистого миртазапина, что они являлись друг для друга.