упомина

— чуя-а-а, — протяжно, лениво так, проговаривает дазай, — хочешь тоже? его рука слегка приподнимается, в ней что-то лежит. осаму запрокидывает голову на подлокотник дивана и смотрит на только что зашедшего в квартиру бывшего напарника. — ты что тут делаешь, скумбрия? — чуя сильнее сжал в своих руках пакет с едой, увидев наглую морду, расплывшуюся по его дивану. с мордой что-то было не так. — а, я? ну, знаешь, тебя долго не было, и я решил зайти в квартиру сам. — стоять. — ха-ха, чуя, я же лежу, зачем мне вставать? — ты опять? — м, — задумчиво бурчит дазай, прикрывая веки. — хочешь тоже? я поделюсь, — на его губах расплывается довольная улыбка, как будто он только рассказал свою самую лучшую шутку. чуя бросает пакет на пол, что-то в нём громко звякает. за пару шагов приближается к осаму и с какой-то агрессией дёргает его за руку, чтобы поднять с дивана. дазай слегка шарахается, приоткрывает глаза, жмурится. свет явно мешает ему. — на меня посмотри. — только на тебя и смотрю, — посмеивается. чуя силой поворачивает его голову на себя, смотрит. зрачки. естественно. он знал. дазай опять надрался. стоит ли что-то говорить? чуе, кажется, стоит, но слов нет совсем. отдёргивает руку. — чуя, тебе ли не плевать? всё же классно пока, — осаму опять прикрывает веки и ложится обратно. — моя квартира не притон. так что вали отсюда. чего ты вообще неожиданно припёрся ко мне? — зло произносит чуя, уже возвращаясь к пакету, чтобы отнести его на кухню. — я же только немножко. да и твой диван такой удобный, почему ты только на нём не спишь? — немножко он, ага. а потом мне тебя унимать после всего? — сейчас из нас двоих нагнетаешь только ты, коротышка, успокойся. дай расслабиться и побыть в хорошем настроении хоть немного. — у тебя ж, вроде, работоспособность должна повыситься, че ты тогда разлёгся тут? вали лучше в своё агентство. в ответ дазай что-то пробурчал в спинку дивана, перевернувшись. скорее, просто для того, чтобы не продолжать этот диалог. бессмысленный для всех. чуя понимал, что не добьётся каких-либо объяснений от этого придурка. тут он несколько лет назад бросает портовую мафию, не сообщая ничего своему на тот момент напарнику, а тут он приходит к нему как ни в чём не бывало, объёбанный хрен пойми чем, — знает, что накахара его не выгонит. а стоило бы. чуя и сам не мог понять, почему выгнать не может. хотя, нет; чуя догадывался, но разбираться в этом совершенно не хотел. ни один раз чуя уже видел такого дазая. сначала ему всегда весело. после этого же наступает момент полнейшего опустошения. казалось бы, как, уже давным-давно мёртвый внутри, осаму мог стать ещё более пустым? оказывается, мог. он никогда ни о чём не говорил чуе. а чуя всё понимал и лишний раз не лез. а вот осаму лез. и целоваться, и на стены от горя, и в душу. раньше он часто вваливался так в чужую квартиру. не важно, был ли накахара на задании или дома. и каждый раз его состояние варьировалось. чего только дазай не перепробовал. там явно были и опиаты, и амфетамины, и галлюциногены и, наверняка, ещё многое другое, чего чуя не знал. даже после ухода из портовой мафии, осаму всё равно приходил к нему. естественно, только под чем-то. раскладывая продукты, чуя слышит как диван чуть слышно скрипит, но активно игнорирует это. слышит негромкие шаги. дазай подходит к нему быстро, разворачивает к себе. чуя смотрит внимательно, презрительно. — что, накатило? ждал всё это время, небось. дазай не отвечает. языком проводит по нижней губе. они у него искусанные, обветренные. смотрит ещё какое-то время на чую. не отрываясь. — ага, прилив сил, — не улыбается, а скалится, скорее. — вот и иди со своим приливом топиться. накахара уже собирается отвернуться, но бинтованные руки не дают этого сделать. хватают чужие запястья, заводят за спину и прижимают к кухонной столешнице. это ощущается неприятно. чую это начинает выводить из себя — эта наглость. он поднимает голову, готовясь сказать что-то колкое, выудить свою руку из чужой хватки и хорошенько вмазать по этой наглой роже. позволять этому придурку что-то ещё, кроме заведённых за спину рук, он не был намерен. — да пош- дазай впивается в его губы жадным, требовательным поцелуем. ебись оно всё конём. чую заебало всё. во рту у дазая слишком преобладает вкус чего-то медико-химозного. это тоже неприятно. так по-дазаевски. бинтованные руки в какой-то спешке снимают перчатки с тонких чужих рук. словно ещё чуть-чуть, и он непременно умрёт, задохнётся. «к чёрту», — думает чуя и пускает всё на самотёк. он знал, почему не стал выгонять дазая, когда только увидел эту наглую морду у себя на диване, знает и сейчас, почему не сопротивляется. он поддаётся этому настойчивому поцелую. умело скользит языком по обветренным губам, зубами прихватывает нижнюю, оттягивает её. дазай шумно выдыхает, издавая тихий стон. наспех расстёгивает пару пуговиц на жилетке, портупея летит к чёрту, несколько пуговиц на рубашке просто вырывает. руками скользит по чужому телу. это ощущается слишком чётко, учитывая, что мизерный слой одежды остался-таки. чуя зарывается своими руками в каштановые волосы, оттягивает сильно. дазай что-то мычит в поцелуй, но не отрывается. сейчас, хер пойми, под чем, дазаю нравится эта несильная жестокость. и чуя это прекрасно знал — не первый же раз такое происходит. дазай отвлекается от поцелуев и больновато вгрызается в шею. тут же зализывает свой укус. чуя наблюдает, слегка закусив свою нижнюю губу. зрачки дазая кажутся ещё больше. наверняка, у него перед глазами всё плывёт — думает чуя, расстёгивая чужую рубашку. под рубашкой тело горячее, распалённое. словно уголь. пиздецки-мутным взглядом осаму глядит с какой-то мольбой даже. накахара всё понимает. чуть отодвигает от себя суицидника и запрыгивает на него. дазай подхватывает чую под бёдрами и более настойчиво впивается в губы поцелуем. смазанным каким-то, мокрым и слегка противным. по памяти он идёт до стола. опускает на него эспера и нависает сверху. рьяно кусает за плечо. оставляет метки. — давай хотя бы до спальни дойдём, — чуя понимает, что будет дальше. — здесь. — рычит ему в ответ дазай. если бы накахара попытался сказать что-то ещё, его бы всё равно не услышали. голова дазая давно воспламенилась, перед глазами — дымка и ничего, кроме чуи. он не контролирует себя, не хочет этого делать. соображать тоже не хочет. а чуя трезв. полностью. но даже при таком раскладе отдаётся в чужие крепкие прикосновения без остатка. а к чему пытаться это предотвращать? ни первый раз чуя видел такого дазая. через шесть-семь часов его отпустит и начнётся страшное время для самого осаму. он, естественно, перетерпит его. перетерпит ужасную боль: физическую и ментальную. скорее всего, щенятам из агентства придётся снимать его с крыш огромного города, может, вытаскивать из реки или собственной ванной. способов перетерпеть у этого придурка было множество. наверняка, его новые коллеги знают о его таких «кратковременных слабостях». это никак не влияло на его работу, он умел контролировать себя. но, когда выдавались свободные деньки, дазай вновь пускался в этот омут из различных веществ. после каждого своего такого раза он непременно направлялся к чуе и требовал внимания. иногда он приходил к нему посреди ночи и просто ложился рядом на кровать, ловя что-то своё. но чаще всего они трахались. чуя выгибается и что-то невнятно простанывает в изгиб локтя. дазай вбивается в него рывками, быстрыми и точными. на теле, ненужными тряпками, болтаются бинты. накахара протягивает свободную руку и дотрагивается. видел ли кто-то ещё осаму в таком состоянии? в таком виде. дазай обращает внимание, мутным взглядом мажет по чужому лицу, и кривая полу-улыбочка появляется где-то на его губах. любил ли он когда-нибудь чую? это до сих пор не ясно. а любил ли чуя когда-нибудь дазая? любил ли этого придурка, который каждый раз приходил к нему объёбанным чем-то? сейчас это не важно. сейчас не было важно ничто. каждый раз дазай приволакивался, угашенный чем-то, и каждый раз чуя не выгонял его; злился, но терпел. чуя пускал всё на самотёк. и задумываться о том, что между ними происходит, пока явно не собирался.