Я выбираю тебя / I Choose You

      Гермиона сидит рядом с Драко, наблюдая, как их друзья всё больше и больше пьянеют. Она до сих пор не уверена, кому пришла в голову идея устроить крупную вечеринку в «Выручай-комнате», но, учитывая, сколько алкоголя таинственным образом появилось, когда они все вошли, всё явно было спланировано. По очереди она улыбается каждому из них, ощущая себя, будто они находятся на пороге битвы…       Она отметает эту мысль, потому что на самом деле так оно и есть. Они на пороге битвы, которую, как она боялась, они не смогут выиграть. Ей страшно, потому что перемены и прогресс даются дорогой ценой. Перевороты в лучшую сторону происходили не просто потому, что люди говорили: «Пожалуйста». Да, несколько человек из их группы могли занять свои места в Визенгамоте и имели на то право… Блейз, Невилл, наследники Селвина и Роула, несколько других, претендующих на свободное место, которое они ещё не заняли. И разве могут пожилые волшебники помешать Драко, когда он — а за ним и Тео — потребуют своё место?       И как только те, кто мог претендовать на них по праву рождения, будут признаны, волшебники с маглорождёнными родителями займут свои места. В конце концов, если чистота крови больше не имеет значения, почему должно быть важно, на ком женился их отец? И так они бы занимали каждое место, пока медленно, но верно не избавили Визенгамот от тех, кто крепко держался за старые представления о чистоте крови и власти.       Это было бы переворотом. Полноценным и сокрушительным переворотом. И Гермиона осталась бы в стенах Хогвартса, в безопасности, ожидая новостей о произошедшем. Как только парни сделают свой ход, Дамблдор, конечно же, отправится в Министерство, и за ней придут преподаватели. Но до тех пор она останется в этой комнате, вместе с остальными семикурсницами и несколькими шестикурсницами.       Именно они должны были сыграть свадьбу с теми, кто сегодня тронется в путь, или с теми, кто хотел, но не мог из-за действующего закона. Они останутся в этой комнате до тех пор, пока Драко не пришлёт письмо…       Или пока она не почувствует, как узы их брака исчезают с её кожи.       Ей было так страшно, что она едва чувствовала вкус вина, которое Драко втиснул ей в руку час назад.       Утром, когда они прибудут в Лондон, к ним присоединятся те, кто поддержал их стремление, — старшие братья и друзья, желающие, чтобы их голос был услышан. Все они были сыновьями чистокровных: да, некоторые из Слизерина, но ещё несколько из Когтеврана, и один известный гриффиндорец, Билл Уизли. Очевидно, у старшего Уизли была чистокровная девушка с континента, на которой он не мог жениться. Остальные — ну, некоторые хотели жениться на своих чистокровных девушках, а другие просто ненавидели своих отцов больше всего на свете.       Однако несколько слов будущей леди Малфой заставили всех быстро переметнуться на их сторону.       Это было именно оно, это было их будущее. Они возвращали его себе, стремились завладеть им, но за это приходилось платить, и если среди них был Драко, если кто-то погибнет из-за неё…       Но если всё пройдёт хорошо, больше не будет принудительных браков, обручений и договорённостей. Никаких больше обязательств… Гермиона будет последней, кого силой заставят отказаться от своей свободы, чтобы остаться в этом мире.       И это тоже её пугало. Она боялась, что после отмены закона Драко пожалеет о своём решении так поспешно жениться на ней. Они могли бы отложить свадьбу и вместе отменить закон. Торопиться было некуда, хотя, как только им обоим исполнилось семнадцать, свадьба стала возможной даже до окончания школы…       Люциус Малфой никак не рассчитывал на то, что она так и останется леди Малфой. Через несколько лет он бы избавился от неё, пока всё не вернулось на круги своя, а закон обратился в пыль. Затем Драко женился бы на девушке с чистой кровью, чтобы иметь нормальных чистокровных детей.       Однажды Драко признался ей в этом поздно вечером, глотая виски. Он плакал, держа в руках письмо от своей матери — ответное письмо на то, которое Гермиона отправила несколькими днями ранее, сообщая Нарциссе Малфой, что Драко планирует взять своё будущее в свои руки, а не идти по протоптанной дорожке.       Ответ развеял самые большие опасения Гермионы — леди Малфой была на их стороне и будет всегда и во всем поддерживать собственного сына. Больше она ничего не сказала, потому что, конечно, переписку могли перехватить, но облегчение на лице Драко…       Он плакал и признавался в страхе перед отцом, зная, что тот никогда по-настоящему не изменится, зная, что как сын и наследник он должен был быть идеальным, должен был найти идеальную маглорождённую жену, и зная, что это в конце концов всё закончится трагедией.       — Для наследников чистокровных не бывает счастливого конца, — прошептал Малфой.       Он уснул прежде, чем она успела спросить его, почему она, и что сейчас им движет.       Драко молча сидел рядом с ней, наблюдая за продолжением вечеринки. Она не могла заставить себя посмотреть на него. Они ещё так много не обсудили, так много вопросов осталось без ответа. До этого момента всё было связано с Визенгамотом: кому доверять, какие законы они должны принять в то или иное время, как настойчиво нужно добиваться перемен. Они всё ещё не обсуждали свой брак и тот факт, что с их узами — даже после отмены закона — ничего нельзя будет сделать.       Муж. Он её муж, и она так много знает о нём теперь, спустя всего несколько месяцев брака. Она знает, как он пьёт чай. Она знает, что он не проснётся, пока не примет душ. Она знает о его беспокойстве, что его волосы становятся такими же длинными, как и у отца, которого он так боится увидеть в зеркале. Она знает, что он может часами смотреть на огонь, не двигаясь, обдумывая какую-то проблему. Она знает, что он хорош в зельях, но предпочитает чары. И она знает, что, несмотря на то, что он любит зелёный цвет и носит чёрное, он предпочитает серый.       Но она не знает его. Не совсем. Она не знает, на что похожи его прикосновения, его пальцы, пробегающие по её голой спине, её собственные, скользящие по его сильным плечам. Она не знает, каков его вкус на её губах, поглощённых его ароматом. Она не знает, как ощущается его магия, сливающаяся с её магией, как это было во время их соединения — она не знает, каково это, когда он действительно становится частью её тела и души.       И она жаждет этого. Она жаждет узнать каждую частичку своего мужа. Мысль о том, что завтра он может уйти и никогда не вернуться, будь то смерть или выбор…       Это разбивает её сердце.       Дрожащей рукой она подносит кубок к губам, заставляя себя сделать глоток. Она почти сразу же кашляет, содрогаясь от вкуса. После стольких лет, проведённых с Малфоями, Гермиона, похоже, уже не в состоянии переварить что-то, что на вкус было таким… дешёвым.       — Оно и правда отвратительно, — говорит Драко, протягивая руку, чтобы забрать у неё кубок. — В прошлый раз я позволил чёртовым ирландцам поставлять алкоголь. Когда все это закончится, я увезу тебя на наш виноградник во Франции.       Её дыхание перехватывает от его слов, и на мгновение Гермиона не может дышать. Это первый раз, первый реальный раз, когда он упомянул об их будущем — будущем, в котором он отвезёт её на виноградник, свой виноградник, как будто это совершенно нормально — отвезти туда свою жену. У неё дрожат руки от этой мысли, и она смотрит, как он делает еще один глоток вина, слегка морща нос от отвращения.       — О, ну, хорошо. Скоро. Скоро это всё закончится.       Её губы внезапно пересыхают от его слов, и она жалеет, что в руках уже нет вина, которое помогло бы помочь ей подавить тошноту. Она делает несколько глубоких вдохов, прежде чем может, наконец, ответить, переводя взгляд на него.       — Увы, мы всего лишь Майские король и королева.       [прим.: Майский Король и Майская Королева — воплощение Бога и Богини на земле. Их избирают заранее и обычно ими становятся очень привлекательные внешне молодой мужчина и девушка. Король и Королева представляют собой божественную чету — Жениха и Невесту].       Оглядывая его, она видит в нём что-то царственное, что-то почти неземное. Это не только поразительно светлые волосы и тонкие черты лица. Дело в том, как он держится, как осматривает комнату, как всё воспринимает, прежде чем заговорить, словно вынося приговор. Если бы кому-нибудь в этой комнате предложили корону, она по праву досталась бы ему, и после этого переворота Драко Малфой получил бы всё: богатство, роскошь, престиж и власть. Выше может быть только Министр, избранный народом, и она очень сомневается, что старик долго продержится в молодом и прогрессивном Визенгамоте, вносящем изменения в законы и политику.       Однако её терзает страх, как и последние несколько недель. Они всё ещё могут проиграть. Пускай они и правы, но победа правым не гарантирована. Что будет с ней, если Драко убьют? Если его схватят и отправят в Азкабан? Присоединится ли она к нему там, или будет подвергнута заклятью забвения и вернётся к магловской жизни? Или, что хуже всего, её ждёт изгнание — знать, но не иметь возможности вернуться.       — А завтра наступит день, когда нас лишат наших корон, — отвернувшись от него, заканчивает она и смотрит на свои руки, сцепив пальцы в попытке удержать их от дрожи при этой мысли.       Завтрашний день может стать концом всего. Концом её жизни в статусе волшебницы. Концом её жизни в качестве его жены.       — Нет… Нет, любовь моя. У нас слишком много работы, чтобы позволить этому сейчас закончиться.       У неё перехватывает дыхание от его слов — любовь моя. Впервые он использовал такое ласковое обращение. Конечно, иногда он называл её своей женой, но в основном, с момента их свадьбы, он всегда называл её Гермионой. Слышать, как он называет её так…       — У нас? — неуверенно спрашивает она, не в силах ответить на ласковое обращение.       Проходит мгновение, и он медленно поворачивается к ней всем телом, его фигура смещается в кресле так, что каждая частица его внимания игнорирует остальную часть комнаты. Никогда прежде Гермиона не чувствовала себя так, словно она была единственным центром чьего-то внимания — даже на их свадьбе Драко не мог смотреть на неё. Сейчас, даже при царящем вокруг них хаосе, ей стало ясно, что он видит, слышит только её, дышит только ею.       Его взгляд перемещается от её глаз вниз, задерживаясь, кажется, на шее, затем ниже — на её руки, всё ещё напряжённые, с побелевшими костяшками пальцев. Его губы сжимаются, и она знает, что это означает, будто он пытается принять решение, не озвучивая его вслух, а затем он снова смотрит в её глаза. Его рука поднимается вверх, к её волосам, и один из пальцев находит локон, выпавший на плечо из изящной заколки, которой она закрепила большую часть волос, распустив их вдоль спины.       С того вечера в «Трёх мётлах» она всё чаще укладывала волосы, но он ничего не говорил об этом, и даже не замечал. Причёска была по-прежнему аккуратной, локоны завивались, не давая завиткам пушиться, как раньше, но Драко всё равно ничего не сказал. До сегодняшнего вечера она почти не обращала на него внимания, а теперь смотрит, как его палец проводит по нескольким прядям, затем поднимается к её щеке, почти касаясь кожи.       — У нас.       В том, как это слово слетает с его губ, есть ощущение завершённости, будто для него не оставалось никаких вопросов — когда всё закончится, они всё равно будут стоять вместе, бок о бок. Единственный вопрос, который оставалось задать самой себе, — сможет ли она дотянуться и взять его за руку.       Он отвечает на этот вопрос за неё, когда его ладонь опускается с её волос на колени. Она переводит взгляд с его глаз на их руки — на то, как его пальцы проходят по тыльной стороне ладони от запястья до кончиков пальцев, и она расслабляется настолько, что он может развести её руки. Она позволяет ему переплести их пальцы, затем он подносит её руку к губам. Её взгляд сопровождает движение руки, и он целует сначала большой палец, затем тыльную сторону, а потом позволяет их рукам опуститься вместе и лечь на подлокотник её кресла.       Гермиона не может отвести взгляд от их сплетённых рук — она сравнивает его бледную кожу, покрытую мозолями от метлы и пера, с её маленькими и изящными руками, мягкими, но испачканными чернилами. В том, что они держатся за руки, есть что-то большее, нечто более глубокое, и ей нужно время, чтобы осознать это — даже когда Тео подходит к Драко, чтобы перекинуться парой слов, он так и не отстраняется, и этого достаточно. Они никогда раньше не держались за руки, и пока она сидит, чувствуя, как его большой палец проводит по тыльной стороне её ладони, она понимает, насколько это интимно. Кожа к коже, просто держатся друг за друга, радуясь тому, что они вместе.       Её муж. Это её муж. Драко Малфой. Её будущее и его будущее были связаны воедино. Он дал ей клятву, назвал её своей женой, своей любовью. А теперь вдруг настала её очередь позвать его. Теперь она знает, что должна быть смелой. Она должна быть львицей.       Она должна быть волшебницей, на которой он женился.       Поднявшись со стула, она на мгновение опускает глаза в пол, а затем возвращается к их рукам, которые теперь слегка напряжены, поскольку она отодвинулась от него. Драко мешкает мгновение, почти отдёрнув руку, когда поднимается, чтобы встать рядом с ней, но она отказывается отпускать руку. Гермиона смотрит на него, когда он стоит рядом, и слегка сжимает его ладонь, как будто удерживает его на месте. В его глазах явное замешательство, но она делает глубокий вдох, зная, что сказать, чтобы всё прояснить.       — Тебе рано вставать. Пойдём со мной в постель…       При этих словах на его лице появляется понимание, и она видит, как его глаза наполняются удивлением. Она улыбается и отворачивается, держа их руки вместе, пока она ведёт его к большой двери «Выручай-комнаты». Он отстаёт от неё на полшага, а затем оказывается рядом, похоже, понимая, что они действительно возвращаются в свои комнаты.       Во время их долгой прогулки она благодарна, что вокруг темно, потому что иначе он увидел бы, как покраснели её щеки, и как она не может удержаться от того, чтобы не облизнуть губы.       Они добираются до своего коридора. Факелы оживают благодаря простой беспалочковой магии, но, прежде чем она успевает произнести пароль, его рука ложится на её бедро, притягивая к себе. Она прижимается спиной к его груди, его губы касаются её уха, и она вздрагивает, когда он стонет от соприкосновения между ними.       — Гермиона… Мы не должны… Ты не должна ничего делать…       — Мы женаты, — выдыхает она, и ей требуется вся её сила воли, чтобы не прислониться к нему, не позволить себе потеряться в его тепле. — Мы в браке уже почти полгода, а ты до сих пор не прикоснулся ко мне. Твоя мать сказала мне, что ты хотел меня больше всех на свете… Это было для того, чтобы угодить твоему отцу, или для того, чтобы угодить самому себе?       Драко зарывается в её волосы, отпуская ладонь, и она на мгновение боится, что он отстранится, но вместо этого его рука скользит к нижней части её живота, прижимая к себе. Она чувствует тепло его руки сквозь одежду, и возбуждение внезапно разливается по телу. На несколько дюймов выше или ниже он мог бы обнаружить те части её тела, которые жаждут его прикосновений.       — Я не хочу сейчас обсуждать ни одну из причин…       Она пытается отогнать разочарование, желая спросить снова, спросить, почему он хочет её больше всех остальных, если это вообще когда-либо было правдой, но она понимает — ей может не понравиться ответ, даже если он нужен ей, хотя бы раз, хотя бы…       — Я жажду тебя больше всего на свете, ведьма. Я готов отдать тебе всё. Это то, чего ты хочешь? Скажи мне, что ты хочешь, и я дам тебе всё, что угодно, подарю тебе весь мир.       Она втягивает в себя дрожащий воздух, прижимаясь к нему, чувствуя его возбуждение на своей пояснице. Он хочет её, желает её, а она…       — Почему ты женился на мне? — спрашивает она. Она должна знать, должна услышать, как он это скажет, должна услышать, как он подтвердит её надежды и мечты. Если он жаждет её, то, конечно…       Он разворачивает её, прижимая спиной к двери, а его руки двигаются: одна возвращается к её бедру, другая прижимается к холодному камню дверного проёма. Его глаза распахнуты, он смотрит на неё сверху вниз, ища в них вопрос, на который она не знает ответа.       — Позволь мне отвести тебя в постель. Позволь мне показать тебе, почему я женился на тебе. Позволишь ли ты мне? Позволишь ли ты мне узнать, каково это — быть с тобой? Я могу умереть завтра…       Она приподнимается на носочки и целует его, чтобы не дать ему договорить. Она не хочет говорить о завтрашнем дне, не хочет говорить о том, что будет дальше. Он хочет её, и на данный момент этого достаточно. Он желает её, жаждет быть с ней, он даже пообещал ей весь мир.       Он буквально дал ей Нерушимый обет. Защищать её, покончить с теми, кто противостоит им, следовать за ней, куда бы она ни повела.       И сегодня она приведёт их на брачное ложе, где она намерена подчиниться магическим узам, которые вот уже несколько месяцев прочно сидели у них под кожей. Легко было не обращать внимания на постоянную связь, которая тянула их друг к другу, даже когда была всего лишь тонкой нитью. Теперь же связывающие их узы ощущаются как толстые и тяжёлые канаты, которые с каждым днём становятся всё короче и тяжелее.       Драко замирает, когда она отстраняется — прикосновение их губ не возвращается, но Гермиона не собирается останавливаться, только сделать паузу. Она чувствует отчаянную потребность в нём, но те крупицы чувств, которые ещё остались, подсказывают, что нужно увести его из холодного и продуваемого сквозняками коридора. Но в его глазах, когда он смотрит на неё, спрятан страх, а во вкусе — отчаяние, когда он притягивает её обратно, прижимаясь губами к её губам.       Она уступает лишь на мгновение — её спина выгибается, чтобы прижаться грудью к его груди, но ей удаётся немыслимое: она откидывает голову назад ровно настолько, чтобы прошептать пароль. Они оба спотыкаются на несколько шагов, когда дверь распахивается, но она проходит, увлекая за собой мужа, ухватившись за переднюю часть его мантии.       Тепло и свет из общей комнаты разбивают густую и пьянящую природу их прерванных поцелуев в коридоре, и это даёт ей возможность ясно мыслить, чтобы глубоко вздохнуть. Драко закрывает дверь, но, прежде чем он успевает двинуться к ней, она уже идёт к их спальням, бросая через плечо ухмылку. Она надеется, что играет с ним в кошки-мышки, надеется, что её взгляд выглядит соблазнительным, хотя на самом деле она чувствует себя скованно, но он настигает её в несколько шагов, приближается сзади и хватает её, не давая пройти дальше.       Гермиона чувствует его силу, когда он обхватывает её за плечи, притягивая к своей груди, и снова приникает губами к её уху. Она больше ощущает, чем слышит, как он делает глубокий вдох, вероятно, запаха её волос, и она закрывает глаза, позволяя себе погрузиться в тепло.       Свободной рукой он перебирает несколько локонов, которые снова упали вперёд, и даже слегка дёргает один из них, тыльной стороной ладони касаясь её груди. Шёпот срывается с её губ от его близости, и она пытается перевести дыхание, стараясь удержаться в вертикальном положении и не позволить коленям подвести её.       — Мне нужно твоё согласие, жена моя, — прошептал он ей на ухо. — Скажи мне те слова, что я так хочу услышать…       Ещё один стон вырывается из её приоткрытых губ, когда он проводит пальцем по уху, спускаясь к шее. Она пытается мыслить ясно, представить, что именно он хочет услышать — что он может хотеть услышать от неё? Его зубы покусывают мочку уха, а затем она чувствует его горячее дыхание на своей шее, спускающееся всё ниже и ниже, пока он прижимает её к себе.       Её руки бешено двигаются, пытаясь найти что-нибудь, за что можно ухватиться, и она тянется назад, одной рукой нащупывая его мантию, другой — его запястье, цепляясь, чтобы удержаться на ногах. Так вот каково это — быть одурманенной? Она чувствует себя обезумевшей, сознание спуталось, и она чувствует, как узы на них сжимаются, притягивая их друг к другу. Мгновение, потом щелчок — похоть. В душе она дала согласие, и теперь вожделение, наполнявшее её уже некоторое время, переполнилось.       Драко начинает осыпать поцелуями все участки кожи, до которых может дотянуться, свободной рукой отводя её волосы, и она вздрагивает от того, что её магия, кажется, выходит из-под контроля. Она дикая, нестабильная, требовательная, и хочется отпустить её, чтобы стать свободной. Гермиона хочет сама выйти из-под контроля, жить в этот момент с ним, подчиниться желаниям, которые переполняют её.       И тут в неё вселяется страх — страх, что она может потерпеть неудачу, может быть недостаточно хороша, может не понравиться ему. Этого страха достаточно, чтобы успокоить магическую бурю, разразившуюся между ними, и дать ей достаточно ясности, чтобы наконец ответить на его мольбы.       — Я хочу тебя, — задыхается она, и это правда, даже сквозь страх. — Я хочу тебя, мой муж.       Он стонет в её волосы, его хватка на её волосах крепнет на мгновение, а затем он отпускает её, отступая назад. Обернувшись, Гермиона видит, как он удивлённо моргает, оцепенение в его глазах исчезает. Она подозревает, что такое же выражение появилось и в её глазах. Магия — она начинала захлёстывать их обоих. Пора бы уже сдаться, но Гермиона не знает, что делать дальше.       Учитывая его нерешительность, похоже, что и её муж тоже.       Повернувшись к спальне, она протягивает ему руку, берет её и переплетает их пальцы. На мгновение её взгляд устремляется к нему, улыбки расплываются по их губам, и она позволяет себе расслабиться. Она не думает о том, что сейчас произойдёт, вместо этого она думает только о том, чтобы наконец-то почувствовать его тело рядом со своим. Она ведёт его в комнату, которая должна была принадлежать им, но теперь стала его, и не успевает оглянуться, как он уже использует чары и беспалочковую магию, превращая серые простыни в зелёные.       Приподняв бровь, Гермиона смотрит на мужа, в её взгляде ясно читается вопрос.       — Я всегда представлял, как увижу тебя на зелёных простынях, — говорит он с ухмылкой, заставляя Гермиону закатить глаза.       — Если мы оба собираемся предаваться фантазиям, подожди, пока я расскажу тебе о библиотеке, — на её губах появляется ухмылка, и она чувствует, как расслабляется от лёгкого поддразнивания. Конечно, это длится всего секунду, пока она не понимает, что не знает, что делать дальше.       Она думает, что если бы она была по-настоящему смелой ведьмой, то могла бы просто… сбросить свою мантию или, возможно, использовать исчезающие чары. Что угодно, лишь бы сдвинуться с места. Невозможно снять чулки и сапоги, не наклонившись, а на то, чтобы застегнуть и расстегнуть каждую отдельную пуговицу на платье, уходит время. Ей вдруг становится ясно, почему её свекровь использует домового эльфа, который помогает ей одеваться и раздеваться каждый день, но Гермиона ни за что не позовёт сейчас эльфа Малфоя.       Наконец, она отводит от него взгляд и рассматривает переднюю часть своей мантии, пальцы тянутся к четырём пуговицам. Мантия толстая и теплая, что и нужно в холодные и продуваемые ночи в замке, но сейчас ей кажется, что она её душит. Пальцы справляются с первой пуговицей, затем с другой, но исчезающие чары вдруг кажутся ей блестящей идеей, когда она с трудом справляется с двумя последними.       На помощь приходит Драко, протягивая руку, и она ждёт, что он воспользуется магией, чтобы раздеть её, но вместо этого он просто не торопится. Её руки падают по обе стороны, пока она наблюдает, как он пристально изучает мантию, а затем она свободно падает на неё, больше не скрепляясь спереди.       Позволив материалу соскользнуть вниз по рукам, Гермиона не успевает поймать ткань, как та падает на пол, оставляя её в красивом платье, которое, по правде говоря, она никогда не собиралась носить в Хогвартсе. Ещё одно плотное и практичное платье на случай холодов, но оно говорит о её статусе — жены богатого и влиятельного наследника чистокровного рода. Ткань божественна и мягка изнутри, а крой облегает её фигуру, придавая Гермионе мягкость, в которой она не уверена.       Ей нравится сила, которую дарит это платье, как будто это своего рода ведьминские доспехи, но спереди застёжка закрывается на множество крошечных пуговиц. Она отодвигает её в сторону, открывая мужу, с чем ему предстоит столкнуться, и знает, что сейчас он прибегнет к магии — вот только он снова использует пальцы, чтобы расстегнуть каждую пуговицу по очереди.       — Прошу, позволь мне, — мягко говорит он, его холодное и спокойное присутствие расслабляет её, и она обдумывает эти слова — это не просьба мужчины, предлагающего проводить её через улицу, не предложение понести её книги. Нет, это была просьба, чтобы она позволила ему раздеть её. Она никак не может его остановить.       Драко не останавливается, дойдя до половины платья, и этого достаточно, чтобы Гермиона могла спустить его на пол и перешагнуть, но он кажется довольным своей работой, пока каждая пуговица не освобождается от оков. Как только его руки отпускают платье, Гермиона слегка вздрагивает, позволяя ему упасть с плеч, затем ниже, на бёдра, пока оно не падает на пол с глухим звуком. Она старается не дрожать, так как осталась в одной лишь сорочке и нижнем белье, но мурашки, которые бегут по её коже, кажется, не от холода.       Нет, это от того, как он смотрит на неё, сверху вниз. Когда его взгляд достигает её ног, он делает шаг назад, протягивая руку, и она берёт её, позволяя вырваться из пут платья и мантии. По взмаху его палочки они оба отправляются в его гардероб.       Опустив взгляд на своё тело, Гермиона рассматривает простое белье, от которого Нарцисса не позволила ей отказаться. Она по-прежнему носила магловское белье, хотя сейчас оно было немного красивее, чем несколько лет назад, но всё равно магловское. Чулки — одновременно и волшебные, и магловские. Она не пользуется магией, чтобы их поддерживать и надеется, что Драко это не смущает.       Он опускается перед ней на колени, еще раз окинув взглядом её тело, и она наблюдает, как он берётся за шнурки и начинает распускать и развязывать их друг за другом. Он остаётся на полу, пытаясь стянуть её сапоги, и Гермионе приходится ухватиться за кровать, чтобы удержаться в вертикальном положении. Её обувь задвинута под край кровати, и есть что-то интимное в том, чтобы видеть её рядом с его ботинками для квиддича.       Она ждёт, что он поднимется, но его взгляд теперь устремлён на её ногу в чулке и поднимается выше, пока не достигает кружевной кромки её белья. Затаив дыхание, Гермиона смотрит, как он медленно тянет его, пока не доходит до тесьмы чулок. Там есть две ленты, ведущие выше к поясу с подвязками, и он издаёт звук, не похожий на человеческий. Затем его пальцы пробегают по верхней части кружева, и она слышит, как с ее губ срывается похожий звук.       — Это… на тебе пояс с подвязками? — шепчет он, и она благодарит всё на свете за то, что оделась так, как её учили — по всем правилам. В этот момент она чувствует себя как подарок, который разворачивают. Это, безусловно, самый эротичный момент в её жизни, и она едва может дышать, когда муж поднимает на неё глаза, и их взгляды встречаются.       — Возможно, ты можешь продолжить исследование и выяснить это сам.       Она не может поверить, что эти слова действительно сорвались с её губ, и тут Драко снова издаёт тот же звук, глядя на её ноги. Она ловит зубами нижнюю губу, когда он задирает сорочку выше, обнажая больше лент, а затем мягкое кружевное и хлопковое белье в тон. В конце концов, чёрный цвет сочетается со всем — у неё никогда не было бы неподходящего нижнего белья, если бы всё оно состояло из двух оттенков.       Драко снова стонет, его руки замирают, когда он смотрит на место между её ног, заставляя Гермиону чувствовать себя ещё больше выставленной напоказ, чем раньше. Она чувствует там влагу и тепло, и знает, каким превосходным может быть хлопок, но сейчас ей даже кажется, что она может почувствовать свой запах. Щёки краснеют от этой мысли, но теперь уже слишком поздно поворачивать назад.       Потянувшись вниз, она забирает у него нижнюю часть своей сорочки, затем поднимает её над головой, обнажая пояс с подвязками и бра. Отбросив его в сторону, она тянется назад, чтобы распустить волосы, и встряхивает ими. Если когда-либо и был момент, чтобы почувствовать себя красивой и сексуальной, то, по её мнению, это должен быть именно этот момент — её первый раз с мужем.       Губы дрожат, когда она смотрит на него, и видит, что он больше не наблюдает за ней, а изучает пол. Неужели ему не понравилось, что он увидел? Конечно… наверняка она не была такой уж непривлекательной…       — Драко? — шепчет она, обращаясь к нему, и он поднимает на неё глаза.       — Ты никогда не называешь меня так, — отвечает он и выпрямляется, чтобы встать перед ней, не сводя глаз с лица. — Всегда Малфой — если ты вообще меня как-то называешь.       Она на мгновение задумывается, пытаясь вспомнить всё их общение — но, по правде говоря, она редко с ним разговаривала. Жёны чистокровных должны быть на виду, быть красивым, но тихим украшением. Несколько недель назад она даже не подозревала, что жена, которую хотел Драко, не та, которую готовила его мать. И даже тогда… Возможно, она никогда не звала его по имени.       — Ты бы предпочёл, чтобы я называла тебя «мой муж»? — спросила она, поднимая подбородок и глядя на него. Он так близко, края его мантии касаются её обнажённой кожи, и она не отводит взгляда, когда он снова скользит рукой по её талии, притягивая ближе, только на этот раз в этот момент она чувствует мозоли на его руке на мягкой коже своей спины. Это и рай, и ад — быть так близко к нему, но не быть с ним одним целым, и она чувствует себя почти пьяной от желания быть с ним, со своим мужем.       — Я бы хотел, чтобы ты называла меня так, как хочешь, — отвечает он и наклоняется вперёд, касаясь губами её лба. — Но я надеюсь однажды заслужить от тебя новое имя, любовь моя.       Её глаза закрываются от его поцелуя, и мурашки бегут по коже от этого ощущения. Она делает еще один медленный вдох, стараясь сохранить ровное дыхание, и снова открывает глаза, когда он отстраняется — как раз вовремя, чтобы увидеть, что его глаза тоже открываются.       — Но не раньше, чем ты будешь готова, — добавил он.       Кивнув, Гермиона облизывает губы, а затем смотрит вниз на его тело, всё в той же мантии. Она не застёгнута, а свободно висит поверх хорошо подогнанного костюма. И всё же…       Так же, как он сделал это для неё, Гермиона тянется вверх, снимая мантию с его плеч. Она щелкает пальцами, отправляя её в шкаф, а затем тянется к пиджаку. Она находит ряд пуговиц, идущих вниз, и каким-то образом её руки работают гораздо увереннее, когда она расстёгивает каждую из них, пока, в конце концов, пиджак тоже не распахивается, обнажая рубашку под ним. Он не шевелится, пока она снимает пиджак с его плеч и отправляет к халату, но, когда она дотягивается до воротника, он останавливает её и предлагает свои запястья, открывая запонки.       Запонки, которые она официально подарила ему в честь их помолвки.       Конечно, они были выбраны из одного из хранилищ Малфоев, но всё же это были запонки, подаренные ею. Она тяжело сглатывает, осторожно снимая их, и поворачивается, чтобы положить на его стол. Думая об этом, она поднимается и снимает свои собственные украшения: сначала серьги, затем ожерелье. Она смотрит на своё запястье, на оставшийся браслет — тот самый, который показывает, что она его ведьма, его жена. На её пальце нет кольца, что она всё ещё считает странным, учитывая её магловское происхождение, но…       — Оставишь его? — спрашивает он, и она поворачивается, чтобы посмотреть на своего мужа, на её лице появляется мягкая улыбка.       — Конечно, — говорит она, возвращаясь к нему, чтобы продолжить свою работу.       Вместе они расстёгивают пуговицы на его рубашке, пока, наконец, не показывается его обнажённая грудь. Ей приходится повозиться с ремнём, который удерживает его брюки, но затем она сама опускается на колени, делая глубокий вдох, чтобы помочь ему снять ботинки и носки.       Она старается не думать слишком много, глядя на него, когда он остаётся в одних трусах, но, прежде чем она успевает обдумать свой следующий шаг, он предлагает ей свою руку и поднимает её, чтобы она встала перед ним.       Они оба почти обнажены, и она слегка дрожит — скорее от холода, чем от нервов, — но это всё равно дрожь.       — Ты… — она облизывает губы, смотрит на кровать, а затем снова на него. — Ты знаешь, что делать?       Никогда прежде Гермионе не хватало знаний, настоящих знаний. У неё нет опыта в этом деле. Да, до Хогвартса она никогда по-настоящему не изучала магию, но она всё равно знала, каково это — иметь какую-то силу на кончиках пальцев. Её никогда не воспитывали как чистокровную ведьму, но её семья принадлежала к высшему среднему классу, и она получила несколько уроков по этикету. Однако до Драко она никогда не испытывала ничего подобного, и они никогда не заходили так далеко.       Он качает головой, его взгляд останавливается на её груди, затем на бедре, и чем дольше он смотрит, тем тяжелее становится его дыхание. — Отец пытался взять меня в… ну, я отказал ему.       — Когда? — спрашивает она, и Гермиона не может поверить, что они заговорили о его отце в этот момент полной уязвимости, но она хочет знать.       — Между пятым и шестым курсом, — говорит он, пожимая плечами, и снова смотрит ей в глаза. — И ещё раз, сразу после моего дня рождения.       Оба раза они были обручены, и Драко отказал своему отцу. В магловском мире она не могла себе представить, чтобы какой-нибудь парень отказался от возможности развлечься с девушкой — по крайней мере, так её убеждали, — но Драко… Тогда они были едва знакомы, но он уже проявил себя с лучшей стороны. Ему даже не пришлось бы говорить ей правду, и всё же он остался верен их помолвке.       — Почему нет? — спрашивает она, догадываясь об ответе, но желая его услышать. — Я знаю, что это традиция, что ведьма остаётся нетронутой, пока волшебник наслаждается… другими отношениями. Зачем идти против традиции?       Он долго молчит, а затем притягивает её ближе к себе, в последний момент опуская её руку, чтобы обхватить талию и притянуть её тело к своему. Свободная рука Драко зарывается в её волосы, и его большой палец оказывается под подбородком, заставляя её поднять на него глаза, как будто она уже не смотрит.       Его губы на мгновение нависают над её губами, а затем он наконец отвечает.       — Потому что, любовь моя, они не были тобой.