Двое под зонтом.

- Погода нелётная, я тебе как пилот говорю, по расписанию вы никак не улетите. – я не выдерживаю тишины. Радуюсь, что голос спокоен и ты не видишь, как внутри меня сейчас с грохотом отсчитываются последние секунды нас. Вы давно собрались и заранее приехали, твои ребята здесь же, тихо сидят и пиздят, пристроившись на неудобной жёсткой скамье зала ожидания аэропорта. Хорошие мальчишки, тёртые и упёртые. Мелкого этого, с фигнёй на голове, хорошо помню – тяжёлый, сволочь такая, пока до вертушки тогда его волокли - трижды взмокли. А уж красавчика с черепушкой на мордасах и подавно хрен забудешь, такой колорит! Они все в тебя, друг мой. Ты всегда умел выбирать бойцов и друзей. Надеюсь, и со мной ты не ошибся. Надеюсь, ты не жалеешь. Дождина мерзкий. Кто бы мог подумать, что здесь, на курорте, будет такая непогодь. Тяжёлые капли ебашат пулемётными очередями по стенам и крышам, ветрюга носит по улицам мусор. Нормальные люди прячутся по домам. А мне хочется туда, под эти почти свинцовые удары, чтоб почувствовать – я еще есть. Ты – есть. Ненадолго. Каждая наша встреча для меня как кайф чистоганом. Что тогда, впервые, вытащенный вами от захаевцев. Лихо, признаю. Всего лишь отключился свет – а твои успели сориентироваться и с ПНВ перебили сторожей. Отделали меня тогда качественно, я долго восстанавливался. Да и хер бы с ним, были бы кости – мясо наро́стим. Выбрался же. А главное – успел передать вам инфу по тому грузу на корабле. А потом, когда мою вертушку сбили и оказался на земле подбитым щеглом – ты сунул мне АК-74, а я его тогда первый раз в руках держал! Ничего, разобрались, прорвались. Я, пилот, отстреливался вместе с вами! Да много есть чего вспомнить. И я смог вам помочь, было дело. Помнишь, на той мусорке в Кандагаре, вытащил вас с мальчишкой этим? А потом в Сомали. И в Индии. И кто б знал, как я каждый раз бесился и дёргался, когда не мог вам помочь! Когда там, в Бразилии, эти суки с РПГ не давали приземлиться, и твой мыльный мальчик послал меня… На подальше. Типа, тут слишком горячо! Ох, ебать, как я был тогда на него зол!! Не мозгами, я же понимал, что он прав, а вот внутри… Зачем? Зачем я сейчас об этом? Ведь скоро эта мерзь распогодится, здесь не бывает долгих затяжных, и вы улетите. Опять разойдёмся неизвестно на сколько и дай только Бог, чтоб не насовсем. А я тут стою и думаю о всякой хуйне, когда ты всего в паре шагов от меня. Я всегда прав - красивый голос шуршит о переносе вашего рейса из-за погоды. У нас появилось еще два часа. Господи, я как приговорённый считаю минуты до казни. Ты чуть отпускаешь линию плеч и киваешь своим. Ловишь ответный кивок - и они исчезают раньше, чем я успеваю перевести взгляд. А когда перевожу… Твои глаза странного цвета. Он ведь небесный, но сейчас там так же темно, как за огромными стекляшками дверей и окон аэропорта. Ты кажешься встопорщенным и ощетинившимся, со всеми этими своими классическими аглицкими бакенбардами и усами. Как будто ты уже с улицы, промокший и растрёпанный. Панамка ещё эта дурацкая. Смешная она, несуразная какая-то, сам не видишь, что ли? Блядь, что я опять несу, а, Джон? Ты наконец смотришь мне в глаза, а не мимо. Не как на случайного собеседника, уточняющего наличие сортира на этаже. И – улыбаешься. Под дых, до невозможности шевельнуться. До боли. Достаешь… сигару. Серьёзно?? Я с трудом отвожу взгляд от твоего неба и оглядываюсь, пытаясь понять – где ты собрался курить? Твоя ладонь цапает меня за плечо и волочёт к выходу. Ну Джон, ты серьёзно собрался идти туда…? Да. МЫ идём туда. Ага. Курить, блядь. На полпути ты как-то странно и резковато отдёргиваешься в сторону, но тут же возвращаешься ко мне, прижимаясь плечом, подталкивая, торопя. Кто я, чтоб ослушаться? Дождь – да и хуй с ним, ну вымокнем, не впервой, зато ты будешь совсем рядом. А я слепошара, оказывается. Не отследил, что ты дёргался не за просто так – в твоих руках, как только мы шагаем под хляби небесные, раскрывается зонтик. Нет, зонт. Да нет же! Зонтяра!! Зонтищще!!! Прозрачный, огромный, глубокий. Кажется, что мы под ним по пояс закрыты! И это настолько неожиданно, что я пропускаю в сознании несколько секунд и несколько наших шагов куда-то, и очухиваюсь лишь от твоих рук, грубо разворачивающих меня к тебе, и твоих губ, жёстко вмятых в мои. Что..??! Нет, я не задаю этого глупого вопроса, мне не до того. В моих руках ты, и похуй на всё остальное в этом грёбанном мире. Выныриваем мы нескоро. Ты до сих пор держишь ручку зонта, вцепившись в него как в страховочный трос, но второй рукой ты так же намертво держишь меня за ворот куртки, притягивая к себе, как чёрная дыра ближайшие галактики. Или что там притягивает чёрная дырка?? А, да похер… Мне катастрофически тебя мало. Выдираю зонт, освобождая тебе обе руки, и вжимаюсь в тебя, как в кресло моего Ястреба под обстрелом. Ты необходим. Ты моё всё. Сейчас и здесь больше ничего нет. Где-то за зонтом существует остальной мир. Я мог бы уловить огни аэропорта, взблески посадочной полосы, и название этого курортного городка, нежданно-негаданно подарившего нам почти полные двое суток вдвоем. Мог бы. Но ты – важнее. Наверное, со стороны мы должны смотреться красиво. Ты – высокий, коренастый и ладно скроенный, с гордой посадкой головы истинного бритиша. Хрен с ней, с панамкой, красоту она не прячет. Я – в кольце твоих сильных рук, не уступаю тебе почти ни в чем, лишь моложе на несколько лет, но седины в волосах не меньше. Ты похож на крепкий виски, элитных сортов, тех самых, которые идут по баснословной цене и с номерами на бутылках. Я, по твоим словам, вылитый piervatch, что в общем-то льстит моему эго, задравшему рядом с тобой нос. У нас с тобой не так много было нас. Несколько совместных миссий, много спасённых жизней, и всего ничего часов только вдвоём. Я помню их все, до капли, включая тот твой странный и совершенно неожиданный прилёт в Россию, и наш совместный поход на футбол. Ох, скольких сил, нервов, крупных купюр и трёхэтажных матов мне стоило провести тебя на стадион без дополнительных проверок! Зато потом, утром, ты сидел на моей маленькой кухне с видом на бабушек на скамейке, и пил свой чай с молоком (гадость же редкостная!). И я мог прикоснуться к тебе. Обнять. Целовать. Цеплять ладонью твою крепкую шею и прижимать к себе твою гордую голову. Зарываться пальцами в бакенбарды и смешить, щекоча усы над искусанными и зацелованными губами. Перехватывать выдох, хранящий запах сигар. И прижиматься, прижиматься к тебе, срастаясь и вплавляясь в тебя, в твоё тело, твою жизнь. Хотя бы на несколько минут. Секунд. Мгновений. Мы целуемся, не по-нежному впечатывая друг друга в настоящее, в здесь и сейчас. Неизвестно, будет ли у нас ещё. Наступит ли когда-нибудь наше потом. Секунды отрубают от меня сантиметр за сантиметром, но я готов кончиться полностью, лишь бы с тобой. Усталая молодая женщина потянула на себя тяжёлую стеклянную дверь зала ожидания, собираясь выйти на крыльцо и попросить обратно свой зонт, отданный в ответ на безмолвную, но очень горячую просьбу улыбнувшегося ей красивого мужчины с сединой. Руку перехватил симпатичный молодой человек с яркими синими глазами, и неожиданно изящно поцеловав тонкое запястье, отвёл её в сторону. - Пожалуйста, мэм, подарите им этот зонт? Мы принесли Вам другой! – яркий свёрток аккуратно перешёл к новой хозяйке, она, посмотрев через дождь на стоящую под её зонтом пару, кивнула, и пошла к стойке регистрации. Синеглазый со своим молчаливым спутником вернулись в зал ожидания, на жёсткую и неудобную скамейку. Двое немолодых, но очень красивых мужчин целовались под огромным прозрачным зонтом, и весь сумасшедший мир был сейчас в них. ..... «Мужчины не плачут, мужчины огорчаются» - эта фраза из старого советского кино тебя странно зацепила. Я понимал, что у тебя в жизни есть, о чем сожалеть. Но теперь есть и у меня. Не о том, что ты солдат, и я солдат. Не о том, что для нас долг всегда будет важнее личного. А лишь о том, что мы – никогда. .....