повязанные

Я бы остался в руках бога, но помешала война на твоих губах. (Poets of the fall. “Maybe tomorrow is a better day”)

      Юнги рядом с Чимином дрожит. Но дрожь эта вызвана не тихим смехом, который всегда охватывает тонкое тело омеги нескончаемыми судорогами веселья, не негой откровенного удовольствия, что отдается болью в поджатых на пике розовых пальцах ног, не холодом утренней постели, остывшей после жаркой, поглощающей разум до последних капель, ночи. Рядом с Чимином омега дрожит от страха, особенно в те моменты, когда король твердой рукой и холодным взглядом приказывает изничтожить очередного скованного ужасом, павшего на колени старика за магию.       А Юнги просто маленькая колдунья, связанная с ним судьбой, которая не дала им шанса не встретиться в веренице дворцовых переворотов. В омеге силы, самому ему неизвестные скрыты, магию творить и людей исцелять, двигать предметы силой мысли и неизменно спасать своего короля, ведя его по жизненному пути и толкая вперед к предрешенному. А Чимин — сын своего отца, ненавидящий каждое волшебное существо этого мира, готовый лишить права на существование каждое из них.       За окном сияет светлое дневное солнце, проникает сквозь незакрытые шторы в покои правителя, врывается лучами через металлические резные створки, выстраивающиеся в резной узор, и глаза заставляет прикрывать, щуриться и нос прятать в ворохе дорогих тканей, вышитых золотистыми нитями. Юнги здесь быть не должен, ему уходить глубокой ночью положено, но сильные руки прижимают к крепкой, обнаженной груди, а губы рисуют на шее невиданную еще никем картину из багровеющих через часы синяков. Чимин его не отпускает.       Но однажды, в похожий солнечный день, когда небо будет незакрыто кучными облаками, обещающими проливной дождь, судьба подкинет альфе ответы, и он поймет все, докопается до правды, а Юнги останется лишь молчаливо принять свою участь и взойти, высоко голову подняв, на эшафот. — Люблю, — шепчет Чимин, горячо дыша во взъерошенные смольные волосы, на что омега не может не хихикнуть слабо, ощущая ломоту каждой мышцей тела.       В их встречах неправильно все. Потому что, пусть омега и свободен, как птица, широко распахнувшая крылья, он слуга, простой помощник дворцового врача, который единолично хранит хрупкий секрет Юнги. Потому что признания в любви способен разрушить один неловкий шаг в чертову пропасть, что черна и бездонна, пуста, как глаза Чимина на объявлении очередного списка казненных колдунов.       Юнги в ловушке, в паутине огромного тарантула увяз и даже барахтаться не пытается, чтобы сети, связывающие его и альфу, не порвать.       Стоны вырываются из горла вместо ответных слов, омега их сдержать не может, когда Чимин столь сладостно заполняет его изнутри, погружаясь раз за разом в пучину страсти и утягивая омегу за собой. Он прокусывает тонкую бледную кожу на ключицах, заставляет Юнги захлебываться собственным дыханием, которое с влажных губ срываться не успевает, когда свет прорезает пространство яркой молнией, а глаза загораются золотистой вспышкой, яркой настолько, что не заметить ее невозможно, даже ослепнув, не видя ничего совершенно.       Чимин замирает, останавливается, потный и разгоряченный. У него мелкие светлые пряди волос к высокому лбу липнут, а голубые радужки серьезнеющих глаз поддернуты туманом возбуждения. Сердце Юнги перестает биться в эту секунду, он веки смеживает сильно, до боли в висках, и в плечи альфы острыми ногтями впивается, чтобы теплые капли крови пустить, свой ужас затмевая.       Знал и чувствовал, но сегодня не ждал. — Что это? — рычит альфа, а омега на него не смотрит, но явственно чувствует, что лицо короля искажено оскалом, — Юнги, посмотри на меня.       Омегу трясет от твердого голоса, а руки выпускают его на свободу, которой лишится он на ближайшую вечность через секунды. Шанса спастись нет, Юнги сам отдал себя в руки того, кто заберет жизнь. — Стража! — а голый Юнги уже сидит на полу, сдернутый на твердую холодную поверхность жесткой рукой, пораженный звоном доспехов. Чимин смотрит злобно, будто не проводили они прекрасно время несколько лет, будто нет между ними невыдуманной связи, созданной судьбой и небесами, а это убивает быстрее, способом более жестоким, чем петля виселицы, — избавьтесь от грязи.       Юнги не хочет, чтобы Чимин его ненавидел, но что может быть сильнее заветов отца, вложенных в светлую голову с самого детства?       И, сидя в темной сырой комнате, полностью лишенной хоть какого-то света, Юнги не роняет ни слезинки, молча смотрит в каменную, покрытую мхом и крупными трещинами, стену, ожидая рассвета, чтобы впервые увидеть холод в глазах любимого альфы и уйти, не прощаясь и сияя ярче любой звезды на светлеющем от восходящего солнца небосводе.