Сила доверия

      Тишина давит тяжелым беспокойством и затягивает в глубь неприятных ощущений, контрастирует с громкими мыслями, впитывает все его ощущения, которые выползают под конец дня именно в такой обстановке — мертвецкой и раздражающей.       Папайрус обхватывает собственные плечи холодными пальцами и хмурится; челюсти его привычно сжимаются от волнения, что иглами пронизывает нутро, не давая спокойно сидеть на одном месте. Он вжимается спиной в обивку дивана, и тот протяжно скрипит, и звук, пусть приглушенный, кажется слишком неуместным, слишком громким, абсолютно не вписывающимся в безмолвие и череду неприятных ощущений, но после он слышит странный гул из труб батареи, замечает вой метели за окном и хмуро выдыхает. В комнате больше не царит тишина, — остались только его тяжелые мысли, только его колючие ощущения и напряжение.       Фиксированный взгляд с одной точки перебегает на входную дверь, будто она вот-вот откроется, будто сейчас несколько порывов ветра запустят в дом снег и холод, будто сейчас брат откроет дверь, возможно пьяный, посмотрит своим усталым взглядом на него и нервно улыбнется, скажет несколько тупых фраз и закроет дверь, оставляя снег со старых кроссовок и куртки в прихожей. Папайрус резко жмурится, передергиваясь. Он не может вот так просто сидеть и ждать его, он и так тратит на Санса все свои время и нервы. Он должен поужинать и лечь спать, чтобы завтра проснуться на утренний патруль. Один. Без Санса.       Когти впиваются в бледную кожу. Почти с рыком он вскакивает с дивана, чтобы подойти к двери и отдернуть себя резким движением. Он не пойдет его искать, он обещал. Он был уверен, что Санс и сам без него справится, — Санс сам так сказал, сказал, что вернется домой, что нет поводов для беспокойства. Говорил, глядя в глаза и усмехнулся так, будто Папайрус зря скрывает свою тревожность, свою одержимость и свою нездоровую опеку, будто с Сансом действительно ничего не может случиться, будто это не он возвращается полуживой, будто это не его Папайрус возвращает из бара домой без сознания, будто не ради него Папайрус переворачивает с ног на голову все Подземелье. Кулаки сжимаются сами и разжимаются бессильно. Нет, нет. Он обещал. Он говорил, что доверяет ему. Он говорил, что уверен в нем, и что обязательно его дождется.       Злость гаснет. Отчаянное ожидание таится осадками тревоги и смятения. Папайрус качает головой. Снег бьет по стеклу громче, метель усиливается, и Папайрус был бы рад, унеси ветер его мысли вместе со снежинками. Остается смиренное чувство волнения и грусти. Он надеется, что когда-нибудь брат осознает, когда-нибудь поймет, что Папайрус о нем заботится. Что удерживать его рядом — единственное, что он может. Что в подобных прыжках доверия они упадут вместе.       Он не замечает, как лицо холодеет, и руки отпускают плечи. Всепоглощающая пустота образовывается внутри и затягивает безвозвратно, нещадно рвет на куски, потом отпускает, но чувствовать ничего намного неприятнее. Он просто должен ему верить. Без всяких оснований и гарантий, надеяться и ждать. Потому что Папайрус вдруг чувствует, как ветер слабо треплет его волосы, слышит тяжелый скрип половиц и поднимает голову. Санс встречается с ним взглядом, улыбается криво и закрывает дверь, оставляя снег со старых кроссовок и куртки в прихожей.