at the edge of the abyss

Узнать разом, что у мира, в котором живёшь есть вполне четкие пределы, а за ними ещё и другие миры. Да какие! Там живут вторые половины ваших душ, а вы оказывается все это время были неполноценными, чужими самим себе, обделёнными. Узнать в одночасье, что все, во что верил, оказалось пылью от праха ваших собственных мыслей и действий. Понять, наконец, что чёрные знаки на телах — сигнализировали не о проклятье, а об отнятом. Обличали коварность богов, что так поступили, в надежде, что этот проект станет удачным. Осознать, что все те чувства, которые подавлял, на самом деле были вполне нормальными, настоящими, твоими. И все это знание неведомым образом получить из звука рога, который ещё и сообщил о том, что стена наконец будет открыта и они станут свободны от своей тюрьмы, от игры богов, где они были лишь фигурами на поле, целиком и поля-то не видев! Все это придавало смысл жизни и лишало её смысла одновременно. Пугало до смерти и одушевляло. Наверное теперь, когда эти знания о мироустройстве влились в голову так, будто там всегда им и были место, единственное, что удивляло Чимина — это то, что звук принес их. Он был бродячим музыкантом и никогда не сомневался в силе музыки, но что она может распространяться на такие расстояния и нести в себе такую важную информацию, доносить до каждого ума —готового и не готового её принять, — он и не догадывался. И ещё, наконец, он смог поплакать. Напротив сидел и наблюдал за ним мальчик с бледной кожей, впалыми глазницами, без волос и без улыбки. Этот мальчик был всей его труппой, с ним они наигрывали музыку для на своих волшебных барабанах для, как правило, маленького количества зрителей. О как чудесно он играл! Жаль только, что никто кроме Чимина не слышал эти звуки. Они с братом провели всю жизнь вместе, даже после того, как этой жизни его брата лишила болезнь. И как Чимин его запомнил в один из последних дней, таким брат и предстал пред ним в фантазиях и галлюцинациях. Намджун много раз проносился мыслью мимо странного паренька, который говорил с воображаемым другом, и все порывался наделить его плотью. Но ему не разрешалось сердобольничать. Но сегодня, когда рог зазвучал для всего мира и привычный уклад жизни перевернулся, Намджун решил схитрить, надеясь, что увлечённые зрелищем боги не заметят. И перенаправил энергию умирающей девочки в душу брата Чимина, которая так рвалась обратно. Возможно, потому Юнги и не хватило силы, и узоры вились на его коже сильнее. Чимин плакал громко и так искренне, впервые в жизни не страшась пугающих рисунков на коже, что расцветали каждый раз, когда он позволял пустить себе скупую слезу под покровом ночи, думая, что так его не заметят боги. Он плакал о последнем потерянном родном человеке, который ушел так давно, но просто так не уходил из памяти. Он плакал и об умерших родителях, одновременно злясь на них, что не уберегли младшего. Проклинал себя в слезах, что уехал на гастроли в очередной раз пообещав брату, что возьмёт его в следующую поездку. А следующей и не случилось. И теперь в полном одиночестве он ещё и должен был справляться с обрушившейся на него правдой. Он плакал, как мальчишка, давно уже будучи взрослым. Он делал себе больно, считая, что заслужил. И вдруг его руку, царапающую кожу, остановили чьи-то заботливые пальцы. Он застыл в ужасе, ещё даже не подняв глаз, потому что узнал эту руку. Молочную кожу и цвета яркой синевы вены, так явно проступающие. И главное — запах. Тот прежний цветочный запах его брата, а не проклятое смертоносное благоухание болезни, потных простыней и слёз, высушенных жаром. Чимин заключил брата в объятия, но и тогда не мог поверить, что тот осязаем. Говорить младший к своим семи годам так и не научился, так что они не беседовали ни в этот день, ни в какой-либо из следующих, пока держали путь к Вратам. Теперь Чимин видел цель своего путешествия, он хотел лучшей жизни, если не для них обоих, то хотя бы для младшего.