Смотреть

Тяжёлое пуховое одеяло соскальзывает в сторону, его белизна отражает утренние солнечные переливы и вырисовывает на себе тени-окошки. Мягкие волосы разметаются по подушке в беспорядке, подсвечиваются бьющимся светом тоже — мелькают горящей бирюзой. Грудь медленно вздымается, поднимается недостаточно высоко, чтобы вдох можно было считать глубоким. Всё такое же привычное поверхностное дыхание, и, если прислушаться, можно уловить каждый выдох, запустить его в уши до приятного гула, так, чтобы ничего больше не слышать. Взгляд, окутывающий сразу всё пространство, мечется вниз. Одинокая тёмная выпавшая ресница на бледной щеке. Палец деликатно избавляется от неё одним прикосновением подушечки, и нет, не стряхивает, а сохраняет, смотрит на блестящий тонкий короткий волосок. Смотреть — привычное занятие в последние годы, которые улетают со слишком стремительной скоростью. Позже ничего не меняется — наблюдать и ловить каждое изменение ранним утром, чувствовать всеми частицами подвластной ему материи движение жизни за обедом, прислушиваться к ритмичной сердечной пульсации вечером. Особенно Себастьяну нравилось вечером. Люди, как правило, в такое время легче срывают с себя бессмысленные маски. Поэтому можно увидеть, как розовый едва заметно орошает щеки, когда Элизабет целует его в щеку прилюдно, а потом становится сиюминутно отчитана. Увидеть излюбленный взгляд-вопрос, взгляд-страх, взгляд-мудрость и предупреждение. Надрывный внутри, но только вечером, а в остальное время пустой, холодный безразличный. Время идёт и ему необходимо соответствовать, потому искусственная маска Себастьяна дополняется лёгкими морщинами, а волосы подкрашиваются сединой. Но при нём — всё как прежде. Его сломавшийся голос, все такой же по-своему негромкий и прохладный, стальной, приказывавший, мудрый и кроткий, заставляющий других людей прислушиваться, замолкать, чтобы услышать его величие, иногда задаёт свои тихие вопросы. И Себастьян искренне улыбается в такие моменты, ловит недовольный взгляд, когда ставит сервиз на стол с деликатным звуком-капелькой. Себастьян, конечно же, отвечает, лаская каждую секунду их редеющих диалогов, произнося слова, истинный смысл которых ограниченный человеческий мозг не был способен понять. Оттого синий взгляд и остаётся недовольным. А Себастьян продолжает улыбаться, зная, как раздражает эта улыбка его, сидящего в привычных декорациях за широким столом из тёмного дерева, который Себастьян протирает особенно часто — так часто стол оказывается использован для бесполезной людской работы, а в последнее время и для трапезы. А голос продолжает говорить, бросает в воздух что-то колкое, сказанное с мнимой уверенностью. Но выдающий себя до того очевидно, что это не может не отозваться умилением. Тихо-тихо, с дрожащим прикрытием век и едва уловимым вздрагиванием на последнем слове. Маленький скачок в интонации, заминка на втором слоге обнажает то, что скрыто за непробиваемой броней и крепчайшим панцирем. Но Себастьян все видит. Всегда. Как в тонкой голубой коже под веками рисуются морщинки, залегают всё плотнее, а чистый бледный лоб хмурится всё чаще, пока пальцы с мерцающим синим мазком на одном из них растирают виски. Как остаются недопитыми любимые ранее сорта чая, недоеденными покоятся на фарфоровой посуде куски искусных тортов и пирогов. Вопрос и страх, страх и вопрос — это всё, что отражается на лице, когда он смотрит. А Себастьян не знает, как правильно донести, что страх не кончится, а ответов на вопросы не будет. У них свои секреты друг от друга. Людей можно настроить под любой лад, дёрнуть за нужную ниточку, иногда очень тоненькую, такую, которую ещё нужно поискать. Его же дёргать не надо — он и сам это делает. Его страх не перед смертью, а перед тем, кто ближе к нему чем все остальные. Он прячет это, наивно полагая, что Себастьян не знает. А Себастьян всё знает, потому что каждый день смотрит и попросту не может не увидеть. Остаётся лишь следить как меняется мир вокруг, в очередной раз ступающий на порог войны. Это узнаётся из газет, которые читает он, никак иначе. Что Себастьяну скучный человеческий мир сейчас? Неспособный предложить ничего нового, кроме повторяющихся снова и снова ошибок. А здесь, в высоких потолках, в углах просторных изящных комнат, в отражениях резных окон — пока ещё живёт он. Его голос всё ещё живо отскакивает от начищенного стекла бокалов, живёт в расписных арках едва слышным эхом. Иногда приходится уйти, оторвать себя с мясом от чёрно-белого пола, чтобы восполнить первобытные животные потребности. Приходится делать это тихо и незаметно, исключительно по ночам, выбирая самые похожие по своей сути души, не дотягивающие до оригинала, на самом деле, ни на унцию. И Себастьян продолжает удивляться тому, что после все ещё стоит здесь. Каждое утро, день и вечер. Что все ещё смотрит на пронизанную тысячами тоненьких сосудов прозрачную кожу, вбирающую в себя редкий для этого города солнечный свет. Покрытая мурашками от уличной прохлады, залетающей с окна, кожа выглядит живой до боли, и окно приходится закрыть. Свеча мерно подрагивает в канделябре, пляшет невидимой струйкой призрачный дымок. Шум в далёких стенах мечется фоном в уголках сознания, потому что в его центре сейчас другое. Он знает, что сейчас будет. Себастьян может раствориться, стать всем и ничем одновременно, может оказаться в любой точке за одну секунду, но он выбирает быть здесь и смотреть, как покрывается потом и искажается болью спящее лицо. Как судорожно распахиваются глаза, и рука со всеми напрягающимися в миг сухожилиями впивается в ткань рубашки на грудной клетке, сминает её, рвёт, загоняет ногти под кожу до сильно пахнущей дурманящей крови. Себастьян давно понимает, что неизбежное неизбежно. Но не понимает, что шевелится у него внутри, в самой сути. Отчаяние и физическая боль, грудь, вздымающаяся в ненормальном темпе, разорвавшаяся — Себастьян видит и цепенеет. Он знал, что так будет, но сейчас метнулся к полу и вобрал склонившееся лицо в руки. — Я найду для вас лучшего врача, — говорит и встречает отрицательный кивок. Смотрит, как желтеет, а потом синеет вздувающееся лицо, как белая радужка заливается кровавыми лопающимися сосудами, как судорожный тремор сотрясает всё тело, как сине-фиолетовыми пальцами вырываются волосы. Как слёзы текут из измученных глаз, смешиваясь с кровью. Слушать разрывающие глотку непроходящие вдохи становится невыносимо. — Давайте я… Себастьян протягивает руку вперёд, но останавливается, сгибая указательный палец в повисшем состоянии в воздухе, когда посиневшие закушенные губы начинает покрывать алый, но не от прокушенной кожи на губных складках, а алый со сгустками, нехороший алый, идущий из самых недр. На мягких губах кровавая корочка, по подбородку течёт слюна, смешанная с чёрно-бордовой слизью, остающейся в уголках рта. — Я могу… Его прерывает слишком болезненный хрип-спазм. И он стоит, как застывший. «Могу облегчить ваши страдания». Недоговаривает, потому что слышит до боли знакомые отзвуки, даже не существующие на самом деле, не произносимые раньше. «Естественная смерть, значит естественная смерть, Себастьян». Рука плавно опускается по воздуху, ложится прямо по швам, привычно вдоль тела. Комнату от пола до потолка наполняет мучительный запах крови, он забирается в каждые углы и щели. А Себастьян так и стоит смирно, ловит последние спазмы и вздохи. — Леди Элизабет расстроится, — с досадой заключает он, когда пульс останавливается. Он подходит ближе, пачкает белизну, обтягивающую пальцы в красной краске, проводит кончиками пальцев по последней теплоте щёк, прикрывает теряющие цвет и живой огонёк глазницы, перед этим пересчитывая каждую ресничку, как любил делать это раньше в тайне по ночам. После обжигается холодом. Себастьян до сих пор не может сказать, что ощущает. Даже когда самая желанная душа навсегда ускользает из его рук. Решает оставить это на потом, потому смотрит на подающее первые признаки разложения тело ещё несколько дней, приемлемых перед тем, как придётся оповестить всех о случившемся и навсегда исчезнуть. Что ему человеческий мир теперь? Поэтому, когда Себастьян в последний раз видит тело, начавшее покрываться пятнами и бескровной желтизной, смешанной с фиолетовыми разводами, начавшее меняться в своём запахе — решает больше не смотреть. Он столько раз видел разлагающиеся людские тела, что давно перестал реагировать хоть как-то. Но сейчас, кажется, привычная физическая боль, ощущаемая его человеческим воплощением бесчисленное количество раз, врастает куда-то внутрь. Это странно и необычно, и крайне неприятно. Пальцами по тонким запястьям — твёрдые, пурпурные, ледяные. Он мог бы забрать это тело себе, мог бы сотворить с ним множество вещей, сделать что угодно, но решает оставить его людским погребальным церемониям, отдать миру, которому оно и принадлежит. Потому понимает, что нужно уходить. Он здесь непозволительно долго. Шевеление в собственном нутре становится яснее, и Себастьян заключает: Это больно. Хотя, Себастьян не уверен, что боль ощущается именно так. Но, когда ещё раз видит застывшее истлевающее лицо, понимает — все же да. Такой она ощущается. Он бросает последний взгляд.