Ночь перед кануном Рождества

Инумаки Тоге ненавидел двадцать четвертое декабря. Ночи перед Рождеством были особенно тёмные. В этом году ни морозный ветер, ни ранний снег не навестили Токио, но оттого спокойные ночи казались ещё мрачнее. Природа словно замерла, ожидая и своего приговора. В комнате общежития техникума было также темно, лишь бледный лунный свет падал сквозь мутные окна. Холодные лучи ломано ложились на острый профиль, окрашивая кожу в нездоровый цвет, и делая круги под глазами ещё глубже. Юта сидел здесь, рядом, но на самом деле был так далеко. И чем ближе двадцать четвертое декабря, тем дальше он казался. Думал ли шаман особого уровня, что эта дата вновь станет для него судьбоносной? Тоге пришел сегодня к нему, надеясь защитить сон, но Юта и не думал прикрыть глаза хоть на секунду. – Тебе стоит отдохнуть, Тоге, – вместо этого сказал Юта, посмотрев на него, и улыбнулся краем губ. – Туна, – после тебя, говорит Тоге. Это, конечно, смешно. Никто сегодняшней ночью не сможет сомкнуть глаз, в ожидании сражения. Инумаки видел, как глаза цвета штормового моря скользнули к отсутствующей руке. Улыбка Юты исчезла. А Инумаки много хотелось сказать. Иногда хотелось кричать. Инумаки плотнее застегивал ворот кофты и молчал. Оккоцу сидел на краю кровати, уперев локти в бедра, и крутил кольцо меж пальцев. Инумаки подсел ближе, заставляя их плечи коснуться. Кольцо сияло, отражая лунные блики. Юта снимал, надевал, вёл ногтями по контуру металла. Казалось, ещё немного и Юта будет так глубоко в своих мыслях, что сломает самую ценную для себя вещь. Тоге потянулся рукой и накрыл чужие мозолистые от катаны пальцы. Кольцо обожгло проклятой энергией, но не сильно, больше похоже на горящую свечу. Рика-тян тоже хотела, чтобы Оккоцу перестал себя мучить. – Я в порядке, Тоге, – покачал головой Юта. – Окака, – Инумаки хочется крикнуть: «Нет», но удаётся лишь сильнее сжать пальцы. Юта наконец смотрит на него. Он старается, все это знают. Шаманы оказались втянуты в жестокую игру, и Юта в ней не последний герой. Вот только Инумаки не понимает, почему Оккоцу так старается здесь, в пустой комнате, когда они лишь вдвоём. В глазах Юты ледовитый океан, и Тоге отчаянно пытается найти в этих радужках огонь жизни. Маки, Итадори – в их глазах лишь пепелище. Тоге не готов видеть то же самое у Юты. «Годжо-сенсей сказал, что любовь – самое страшное проклятие», – смущенно прошептал ему Юта перед вылетом из страны, когда между ними оставалась пара миллиметров. Тогда Инумаки не осознавал. Он был окрылен чувствами, и даже расстояние и вечная угроза жизни не могли их погасить. После возвращения в Токио, Юта увидел его израненным. Боль от проклятой энергии Сукуны тяжело сравнить с болью в горле. Бинты помогали облегчить состояние, но больше ничем Сёко-сан не могла помочь. Инумаки и не требовал – он жив, мог говорить, и всё еще был полезен. Боль совсем исчезла, когда Юта оказался перед ним. Поспешные объятия и нескончаемый поток извинений Оккоцу: – Если бы я успел раньше, – корил он себя, прижимая Тоге крепче, и зарываясь в его шею. Юте некогда было задерживаться, но всё же он тратил время на обратную технику, пытаясь вернуть руку. Ничего не получалось. – Окака, – Инумаки покачал головой и отодвинул чужую руку. Не надо, хотел сказать он, не трать силы. – Почему я не могу тебе помочь, – шепчет Юта, звуча надломлено. – Ни Рике-тян, ни тебе… – Оккоцу-кун, – встревает зашедшая Сёко, с очередной сигаретой в зубах. – Мы сделали всё, что могли. Юта кладет руку на здоровое плечо Инумаки, поглаживая пальцами около бинтов. – Я вернусь, – улыбается он. Инумаки провожал его спину тяжелым взглядом и вспоминал слова, сказанные перед вылетом. Было ли что-то страшнее для шамана, чем любовь? Сейчас он думал, как Маки не хотела говорить о Кугисаки, как Итадори опускал голову, услышав имя Мегуми, как сенсей оказался пойман, увидев призрака прошлого. Был ли Инумаки проклятием для Юты? Сможет ли сам Инумаки быть хладнокровным бойцом, зная, что Юта здесь, совсем рядом. Будут ли еще спокойные ночи в пустой комнате, предназначенной лишь для них двоих? – Тоге, – шепчет Юта, перехватив его ладони. – Если что-то случится, пообещай, что сохранишь его. Он вкладывает в ладони Инумаки тонкое кольцо со скромным камнем. Тоге холодеет. – Ментайко! – даже не думай, хочет закричать он. Челка падает на глаза Юты, когда тот наклоняет голову. – Я не знаю, исчезнет ли вместе со мной Рика-тян. Но я хотел бы, чтобы вы позаботились друг о друге, – Юта сжимает ладонь Тоге так сильно, что кольцо начинает врезаться в кожу. – Ну, если я сам не стану проклятием, – смех Юты нервный. – О, я надеюсь это не случится. Ты же изгонишь меня? Тоге вырывает руку из хватки, и кладет ладонь на чужую щеку, привлекая внимание. Ему хочется второй рукой расстегнуть воротник, но некоторые вещи нельзя вернуть. – Тсунамайо, – этого не случится, уверяет он. – Да, ты прав, я говорю глупости, – Юта надевает кольцо обратно. – Просто… так хочется помочь Годжо-сенсею. Всем вам, – в темных глазах Юты разгорается огонь жизни – Тебе. Оккоцу Юта третий в очереди на уничтожение Сукуны, не считая Годжо Сатору и Кашимо Хадзимэ. Тоге знает, что он пошёл бы и первым. И Юта пожертвует собой ради спасения других. Любовь для шамана – самое страшное проклятие. Тоге не понимает, зачем ему вообще нужны слова, если он не может сказать своему личному самому страшному проклятию всё то, что сладко и горько клокочет внутри. Поэтому он целует. А губы Юты на вкус как пресный рис. И хоть они ждали этого поцелуя долго, слишком долго, но никакого облегчения он не приносит. И в этом касании больше обещаний, чем чувств. Инумаки отказывается признавать, что в этом поцелуе есть и прощание. Живи, просто живи. Юта смотрит на него, и Тоге сам готов обратиться проклятием, под стать Рике, и помочь, спасти. Но это лишь причинит Юте больше боли. Инумаки Тоге может лишь надеяться, что Годжо-сенсей не проиграет, и очередь Оккоцу Юты никогда не наступит.