Дом напротив

Всё – так же, как всегда, наверное. Отец хвастает грушами, созревшими на рябине, – точнее, на привитых к морозостойкому деревцу ветках южного сорта. Мать, посмеиваясь, называет его юным мичуринцем, а сама ловко режет сочные ярко-жёлтые плоды на кусочки, чтобы испечь пирог и сварить на зиму потрясающий джем. По дому плывёт густой грушевый дух, смешиваясь с яблочным – по углам стоят корзины и коробки, наполненные антоновкой, осенними полосатыми и алой сладкой мелочью, названия которой я не помню. И кот тот же – рыже-полосатый Васисуалий. Несмотря на свою «пушистую кость», этот ком апельсинового меха вовсе не ленив и не медлителен. Крутится на кухне, выпрашивая кусок колбасы с моего бутерброда, хватает толстой лапой за пятку. – Рома, хватит кусочничать, ужин скоро. Юра, скажи ему!.. – Несомненно, несомненно, – отец соглашается с матерью, хотя, похоже, не слышит её слов – он глуховат, но слуховой аппарат носить отказывается. – Мамуль, я только чаю себе налью и в комнате своей побуду… немного. Устал с дороги, как чёрт! А потом поужинаю с вами. – С пирогом бы и попили все вместе, – ворчит мать. – А то застрянешь снова у окна своего, будто мёдом тебе там намазано. Мёдом, мама, мёдом! Густым рыжим мёдом давно прошедшего лета, несмотря на то, что там, за окном, беспросветная серая мгла и унылый дождь. Тарелку с бутербродами я оставляю на столе и, удерживая кружку, тянусь за книгой. Томик Герберта Уэллса в тёмно-синем переплёте вытаскиваю с полки, не глядя. Кружку ставлю на подоконник. Книгу кладу рядом. Она легко и привычно раскрывается на рассказе про дверь в стене. Вместо закладки между страниц лежит засушенный кленовый лист – тот самый. …Дом напротив нашего на фоне его собратьев на окраинной улочке выделялся белыми стенами и вычурной оградой, не похожей на наши глухие заборы, сделанной из столбиков, похожих не то на узкие продолговатые вазы, не то на выстроенные в рядок белые кегли. Балюстрада – красивое слово! Мне тогда едва исполнилось восемь, и архитектурных терминов я ещё не знал. Впрочем, мне не было до них дела. Меня удивляло то, что иногда я вижу именно этот дом, а иногда вместо него возникает что-то другое, не столь удивительное. А больше всего привлекал меня разросшийся вокруг белостенного строения сад. Там зрели груши – не мелкие, крепкие, буро-зелёные, что были у нас на участке и у всех наших соседей, а жёлтые, сочные, ароматные. Росли там и огромные розовые яблоки, и даже непривычные для наших почти северных краёв рыжие абрикосы. Дом казался пустым, заброшенным, и я не видел криминала в том, чтобы забраться в сад и полакомиться мокрыми от дождевых капель фруктами. Однажды я попытался привести туда ребячью компанию, но ничего хорошего не вышло: я был жестоко высмеян и обвинён во вранье. Пройдя вдоль улицы несколько раз туда и обратно, мы просто не нашли ни того дома, ни сада. Потом уже я додумался, что зря затеял тот поход в солнечный день. Сам-то всегда перелезал через скользкую балюстраду в своих красных, как лапы гуся, резиновых сапожках, прикрывая стриженую ушастую голову капюшоном болоньевой курточки от проливного дождя. С соседскими ребятами после того случая я почти перестал играть, засел дома с книжками. В одной из них – незнакомый ещё с историями путешественника во времени и человека-невидимки – наткнулся на рассказ про чудесную дверь, ведущую в сказочный сад, что возникала перед героем в разные периоды его жизни. А он – вот дурак! – из-за каких-то скучных дел всё время проходил мимо неё. В открывшийся мне сад не вело никаких дверей, но я сразу смекнул: он тому саду, что в книжке, сродни. Появляется из ниоткуда в промозглые дождливые дни, манит сладостью невиданных южных фруктов. Чем не волшебство? Впрочем, лазить в это дивное зазеркалье, где неуютный холодный дождь сменялся тёплым и ласковым, за одними фруктами быстро бы мне наскучило, если бы я не встретил однажды среди деревьев своего ровесника. Мальчишка был рыж, но не огненной рыжиной, а спокойной – солнечной, медовой, абрикосовой. Он носил короткие штаны и полосатую майку, обут был в лёгкие сандалии на босу ногу. Поначалу мы недоверчиво косились друг на друга, но через какое-то время уже играли в догонялки, по-обезьяньи раскачивались на крепких ветвях и испытывали меткость, швыряя яблочные огрызки в поставленный в траве боком ржавый таз. И разговаривали обо всём! Кеша, так его звали, мечтал стать моряком. Рассказа Уэллса, что произвёл на меня неизгладимое впечатление, он не читал и свой мир не считал каким-то чудесным. Да, у них не бывало таких морозных, как у нас, зим, а в двадцати минутах быстрой ходьбы плескалось солёное тёплое море, но всё же жизнь у него была никакая не волшебная – обыкновенная, со скучными школьными уроками с сентября по май, строгими родителями и капризной младшей сестрой. До моря, кстати, дойти мне так ни разу и не удалось, как не получилось и у меня сводить Кешу в центр нашего городка или в лес по грибы. Он побывал лишь раз во дворе моего дома, где мы сжевали по куску маминого пирога да полетали на качелях из автомобильной покрышки, что смастерил мне отец. В один из моих визитов Кеша протянул мне аккуратно срезанные веточки груши, чтобы я отдал их отцу. Тогда и была сделана прививка на рябину, давшая спустя много лет большой урожай жёлтых сладких плодов. Да и рыжий котёнок Васька, выросший в толстого Васисуалия, был приблудившимся к нам пришельцем из Кешиного мира. Шли годы, мы взрослели. Встречаться с Кешей стали реже: я поступил в университет, устроился на работу и приезжал в город детства уже не на всё лето. – Рома, когда ты здесь, всегда идёт дождь, – шутливо заметила как-то мама. – Ты привозишь с собой ненастье. Но для меня ливень или морось каждый раз означали то, что я могу из окна своей комнаты разглядеть дом с балюстрадой, обуть отцовские резиновые сапоги, накинуть куртку с капюшоном и отправиться снова в чудесный сад, обнять раздавшегося в плечах и переросшего меня, отпустившего рыжую бороду, но по-прежнему искренне радующегося редким встречам моего друга. Однажды, приехав в октябре, я сообщил Кеше, что не появлюсь здесь, пожалуй, до следующей весны. – Я встретил девушку, мы решили пожениться и перебраться в дом её бабушки и деда, в один приморский город. Я теперь тоже буду жить у моря! – Какого чёрта! – заорал на меня вдруг прежде спокойный и весёлый Кеша. – Для чего тебе куда-то ехать, если море – вот оно, рядом. Пойдём к морю, останься здесь, останься со мной! Он схватил меня за руку и потянул за собой. Я вырвался. Я вдруг осознал: если уйду сейчас с ним, мне обратной дороги не будет: стану в родительский дом наведываться в дождливые дни, а Олесю, невесту свою, не увижу больше никогда. – Нет, я не смогу бросить всё и уйти с тобой, – сказал я ему. – К этому я не готов, прости. – Ну и убирайся! – уже негромко, но с явной обидой в голосе проговорил Кеша. – Уйду в плавание тогда, в кругосветку. Меня звали, а я отказался, чтобы здесь быть и видеться с тобой. Но раз тебя не будет… Кеша внезапно обнял меня совсем не по-приятельски – страстно, жарко. И прижался горячими своими губами к моим – похолодевшим от испуга. А страшно мне сделалось от одной только мысли о том, что ещё немного – и я поддамся на его уговоры, уйду с ним, променяю нежную Олесю и её нерождённого ребёнка на нашу крепкую мужскую дружбу… которая, как оказалось, гораздо больше, чем дружба. – Нет, – всё-таки повторил я. – Не могу. – Чёрт с тобой, – отпуская меня, сказал Кеша. – Живи, как знаешь. Вернись, когда сможешь. Возьми вот, на память. У меня закружилась голова, всё поплыло перед глазами. Сделав два шага, я обернулся. Не было Кеши, не было особняка с белой балюстрадой – вместо него я увидел скособочившийся деревянный домишко с разбитыми окнами. А в руке я сжимал рыжий кленовый лист. …С Олесей мы два года как в разводе официально – с облегчением разъехались, как только стал взрослым наш сын. Когда он родился, я хотел назвать его Иннокентием, но жена настояла на Артуре. И вот я стою в своей бывшей детской, смотрю в забрызганное дождём стекло поверх раскрытой книги Герберта Уэллса, сухого кленового листа и кружки с остывшим чаем и вижу, как через дорогу в зыбком мареве белеют стены и балюстрада. «Вернись, когда сможешь!» – слышатся мне слова Кеши. Смогу ли я с ним остаться? Не знаю… Но я вернулся.