Слепое пятно

Год спустя.

День. Сегодня. Ливень поглощал всю улицу: он громко шумел, расслаблял своим звучанием, и безжалостно разбивал хрупкие капли о теплый, летний асфальт. Пейзаж за окном слишком резко изменился: дороги и дома потемнели на несколько тонов в считанные секунды, в сотни раз сильнее омрачая и без того пасмурный город. Ричард и Эмма сидели на корточках у самого стекла: предугадывали, кто из прохладных летних капель доберется до самого низа быстрее. Мик общался с официантом за центральной стойкой, указывая на особенные предпочтения по еде — Линда страдала от аллергии на мёд. Ему было необходимо убедиться, что она будет в безопасности. — Я бы никогда не променяла теплую и солнечную Италию на это, — в голосе Линды звучит легкое пренебрежение: ей явно не нравится проводить время здесь. — Но я — не ты, — поворачиваю голову к блондинке, наблюдая за её попыткой расковырять трещинку старого лака на столе. — Как думаешь, — она на долю секунды вытягивает губы в трубочку, — наши отношения когда-нибудь изменятся? — Я отношусь к тебе хорошо, — тихо смеюсь и запрокидываю голову наверх, осматривая симпатичный состаренный эффект краски на потолке. — Почему ты думаешь по-другому? — Ты никогда не заводишь разговор со мной первой, ничего не высказываешь, почти всегда молчишь и, — чувствую её сверлящий взгляд на себе, — я совсем не понимаю, о чем ты думаешь. — Это правда, — расслабленно киваю и прикрываю глаза, — но это не повод за меня что-то придумывать. Моя психика успокоилась: я больше не пытаюсь быть хорошей и интересной, общительной и веселой, чересчур самодостаточной и сильной. Мне хочется слушать, видеть, наслаждаться и понимать. Я хорошо отношусь к тебе, Линда. Просто не хочу выдавать себя за ту, кем не являюсь, лишь бы кому-нибудь понравиться. Тихое, легкое подобие аплодисментов слева. Открываю глаза и поворачиваю голову. Солсбери улыбается, немного щурится и одаривает моё последнее предложение шутливыми овациями. Ищу Эмму взглядом. Стоит у барной стойки вместе с Микеланджело. Ричард отодвигает стул и присаживается рядом, выступая в моем с Линдой диалоге в качестве театрального, немого зрителя. «Нет, я не дам тебе такой возможности». Улыбаюсь своим мыслям и закидываю одну ногу на другую, кокетливо убираю прядь с лица и наклоняюсь чуть ближе к нему. — Что скажешь? — с усмешкой на губах приглашаю его принять участие в нашем разговоре. — Хорошая позиция жизни, — Солсбери выбрал лучшую из своих интонаций: ту, что находится на грани очень личного и интимного, если хорошо его знаешь, и совершенно холодного и равнодушного, если вдруг нет. «Пропуская через себя сотни тысяч воспоминаний, я все чаще думаю, что так умеет только он». Наш зрительный контакт затягивается: успевает пройти всю палитру эмоций, выявить каждого скрытого чертика и показаться неприличным со стороны. Это происходит каждый раз, когда мы начинаем схлестываться в остроумии, эрудиции или, как мне иногда кажется, понимании мироустройства. «Хотя, на самом деле, его никто не понимает. И с каждым днем оно становится только запутаннее и труднее». — Главное наслаждаться, — загадочно говорит Ричард в никуда и переводит взгляд на Линду, — это единственное правильное решение. Как только ты начнешь это делать, тебя перестанет беспокоить, что находится в чужой голове. Он невесомо тянется через стол и мягко касается её виска указательным пальцем. «Здорово, что у Линды есть такой рациональный знакомый, готовый поделиться своей мудростью за просто так. В свое время мне его не хватало, но я все равно рада и благодарна пройденному опыту. Пусть и не самому легкому. Хотя, кому сейчас легко?» — Благодарю, — блондинка позволяет себе слегка приподнять уголки губ, широко раскрывая меню на столе. Солсбери занимается тем же, пока я украдкой наблюдаю за движениями их рук и глаз. Ричард консервативен: его предпочтения и вкусы давно сформированы. Не знаю, зачем он смотрит меню, если закажет то же самое, что и всегда. Это — единственная загадка, которую я не могу объяснить. «Лондонский туман с коричневым сахаром, овощи на гриле и говядина Веллингтон ». Усмехаюсь себе и перевожу взгляд на аккуратные, нежно-розовые ногти с сияющей втиркой. За прошедший год взаимодействий с Линдой я отчетливо поняла несколько вещей: она никогда не выключает манеры и свой любимый, полный излишнего официоза, тон. Даже в обыкновенный обед в каком-нибудь богом забытом месте. Она постоянно переживает об отношениях с Миком и ревнует, если мы находимся вдвоем даже несколько минут. Ей всё так же кажется, что я в любой момент к нему вернусь, а он меня примет. «Только она не права. Я всем сердцем люблю Солсбери и нашла в нём все, что искала, но не могла озвучить и назвать». Ладонь Ричарда незаметно опускается под стол. Мягкое прикосновение к моей коленке. Невесомое, полное нежности, поглаживание. Провожу указательным пальцем по его костяшкам и наблюдаю за бесстрастным, не выдающим нас ни на секунду, лицом. «Счастье и вправду любит тишину, а любви не требуются демонстрации». Микеланджело подходит к Линде со спины, пока Эмма ворошит его волосы, располагаясь на плечах. Маленькие ручки иногда закрывают его голубые глаза и слегка бьют по носу, но это не вызывает ничего, кроме умиления и внутреннего чувства неосязаемой, неуловимой и полностью погружающей радости. — Я обо всём предупредил, — Моретти очаровательно улыбается и аккуратно снимает с себя Эмму. — А вы тут как, успели выбрать блюда? Мы все являемся семьей. Я ощущаю это в воздухе и на кончиках пальцев. У нас с Миком получилось построить новую любовь, не травмируя самое дорогое, что мы сделали — Эмму. У всех нас получается растить её в поддержке, принятии и безопасности. И это — самое главное. Ричард слегка сжимает мою коленку, мягко выдергивая меня из мыслей и привлекая внимание к подошедшему официанту. — Говядину Веллингтон, овощи на гриле и Лондонский туман, — он любезно кивает и протягивает меню молодому парню в сером жилете, одаривает вежливой улыбкой. — Благодарю. Я не знаю, навсегда ли мы с Солсбери друг у друга. Будем ли мы вместе через пять или десять лет. Ведь главное, чему за это время меня научила жизнь — не строить долгосрочных планов. Никто и никогда не знает, что будет дальше, но сейчас мне бы очень хотелось провести с ним всю жизнь. «Я не знаю, сколько времени у нас осталось. Поэтому просто люблю тебя сейчас». — Лондонский туман и бирмингемское балти , — непроизвольно прикусываю губу, наблюдая за изумленной реакцией Солсбери. — Смело, — он вдруг присвистывает, чем очень веселит Эмму. Наш круглый стол с белой, украшенной легкими узорами скатертью, заливается добрым и теплым смехом. Всё по лучшим из кинематографических традиций. Сегодня. Вечер. Солсбери проворачивает ключ в замке и, как обычно, пропускает меня вперед. Я вижу, как он устал от сегодняшнего дня, но пытается от меня это скрыть. Ричард присаживается на корточки и тянет руки к моим лодочкам, отчего я вдруг теряюсь на мгновение. — Ты ведь устал, — удивлённо шепчу, осознавая, что он всё ещё остаётся непредсказуемым, пусть и слишком привычным. — А у тебя отеки от каблуков, — Ричард осторожно снимает мою обувь и едва касается ступни. — Откажись от них хотя бы на неделю ради себя. — Кажется, — закусываю губу и игриво закатываю ревностную сценку, — тебе всегда нравилась женственность. Солсбери аккуратно снимает с себя классические туфли и медлительно расстегивает темно-серый пиджак, словно тянет время для нахождения ответа. Мне надоедает молчать, и я решаю перевести тему, как вдруг он берет меня за руки и притягивает к себе. Мы делаем несколько шагов в сторону гостиной, ни на мгновение не сводя с друг друга до неприличия понятного и многозначительного взгляда. Ричард впереди, ему остаётся только открыть дверь спальни, как вдруг я оказываюсь на белом, подаренным Клэр, пушистом ковре у самого входа. — Нам осталось всего… Он не дает мне закончить, перебивая фразу горячим, страстным поцелуем. Желание изображать возмущение и недоступность на ковре рассеивается: я прижимаюсь лопатками в пол, чтобы Ричард был ближе. Запускаю ладони в его волосы и мягко оттягиваю, пытаясь сбить с толку, чтобы перехватить инициативу на себя, но Солсбери не уступает. Он оставляет приятно болезненный укус на моей нижней губе и на миг прерывает поцелуй. — Пирс, — взгляд Ричарда за секунду становится серьезным и собранным, словно прошедших минут не было в помине, — тебе не нужны каблуки, макияж или платья, чтобы излучать женственность и сводить мужчин, в частности меня, с ума одним своим присутствием. Хрупкие бабочки разлетаются по всему нутру, заполняя собой каждую часть моего тела. Мы вместе год, но слова Солсбери всё ещё вызывают у меня трепет, будоражащее волнение и приятное беспокойство. — Я тебя люблю, — срывается с мох губ, прежде чем я понимаю, что он впервые слышит это. Тонкие губы складываются в добрую, солнечную улыбку. Холодные, никогда не выдающие истинных мыслей глаза, меняются на счастливые, довольные. Ричард одним движением смахивает прядь волос с моего лица и нежно, едва ощутимо, прижимается к моему лбу своим. — И я тебя люблю, — его голос ровный и спокойный, умиротворяющий и очень родной. «С тобой я всегда буду дома».