Милосердие

Йоэль так устал. Уже почти не больно, он просто постоянно хочет спать, пить, есть, свернуться клубком на грязной подстилке и остаться в одиночестве. Чтобы его никто не трогал. Хотя бы недолго. Ему нужно отдохнуть. Но солдаты сменяются один другим, неотличимые друг от друга: они выглядят, пахнут, ведут себя одинаково. Безликие тёмные фигуры в сумраке походной палатки; Йоэлю кажется, что его вечность насилует одно и то же ненасытное чудовище. В начале он зачем-то пытался считать, с каждым новым гостем ощущая всё большую обречённость: от такого никогда не отмыться. Сейчас и это уже неважно. Грязь, проникшая так глубоко, становится неотъемлемой частью. Йоэль и раньше был шлюхой — личным рабом, теперь же сложно подобрать слово, способное описать то, кем он стал. Он больше не чувствует себя человеком. — Эй. Ты… Ты вообще живой? Йоэль не сразу понимает смысл вопроса, он давно не реагирует ни на какие слова. Его трясут за плечи: хоть голова отзывается тупой болью, мысли немного проясняются. Он, щурясь, смотрит на очередного солдата, нависшего сверху. Отличие только одно: этот сидит сбоку, а не между ног. Внутри ничего нет. — Нда. Я слышал, что про тебя говорят. Ты, должно быть, сильно насолил своему хозяину, раз он так с тобой обошёлся… Но это всё равно как-то не по-людски, что ли. Да и просто противно. Я в армии не так давно, чтобы… Ну… Я лучше пойду. Он не первый, кто просто уходит, хотя, возможно, первый, кто попытался оправдаться. Неважно. Когда-то отказ в сексе мог ранить Йоэля, заставить думать — что же с ним не так? Сейчас, вновь оставшись в одиночестве на несколько драгоценных мгновений, он просто закрывает глаза. Может, ему посчастливится уснуть до того, как придёт кто-то менее брезгливый. Было бы так хорошо немного поспать. — Или… Да блядь. Ладно. Хочешь пить? Шаги звучат ближе. В этот раз Йоэль уверен, что не мог понять правильно. Он с усилием моргает и смотрит на солдата. В его руках фляга. И, сев рядом, он не пьёт сам, а подносит её к губам Йоэля. Всего секунду Йоэль думает о том, что во фляге может быть что угодно, и никому ничего за это не будет. Выдержит ли его ослабевшее тело наркотик? Было бы обидно умереть здесь, в бреду мечась под незнакомцем. Но мысль пропадает, не вызвав страха. Йоэль делает первый глоток и не верит в то, что чувствует. Вода тёплая и отдаёт ржавчиной, привкус металла добавляет явно дешёвая старая фляга, но это вода. Впервые за все эти дни его горло смачивается ею, а не горькой спермой. И это такое блаженство. Это почти… счастье? В глазах собираются слёзы, хотя Йоэль думал, что давно разучился плакать: если продолжать себя жалеть, не хватит никакой воды. Всхлип сжимает горло, он давится, заливая подбородок и шею, но солдат лишь на мгновение приподнимает флягу, не дав захлебнуться, и возвращает вновь. Не отнимает. Не бьёт, обозвав никчёмной свиньёй, не ценящей подарки. Не затыкает нос так, чтобы вновь заставить давиться. Даже не смеётся. Никто не был к Йоэлю так добр, так милосерден. И почему-то от этого становится очень больно. Он смотрит в лицо мужчины, утопающее в темноте; сквозь слёзы ещё сложнее разобрать черты. Хочется протянуть руку, коснуться щеки, попытаться хоть так выразить благодарность, но сил нет. Всё, на что их хватает — едва слышно прошептать: «Спасибо».