l'ambivalence

амбивале́нтность (от лат. ambo — «оба» и лат. valentia — «сила») — двойственность (расщепление) отношения к чему-либо, в особенности — двойственность переживания, выражающаяся в том, что один и тот же объект вызывает у человека одновременно два противоположных чувства.

Кто бы мог подумать, а. У Хёнджина в руках купленный для раздевалки их общей ванильный ароматизатор, арбузная жвачка и ненависть — настоящая голимая ненависть, перемешанная в шейкере с кока-колой без сахара; ладони расцарапаны в кровь и обсыпаны полумесяцами, на ногтях искусанных до мяса капельки крови и собственной слабости. Хёнджин предпочитает сесть в самый угол тёмного зала, зарыться носом в тёплый свитер и шипеть. Хёнджин в принципе себя ненавидит. Как и Кристофера, размахивающего руками и заливисто смеющегося с тупой шутки тупого Джисона.  Бесит, блять.  Поэтому шипит. Бан Чан — псевдоним, звучащий звонко на весь театральный, который вспомнится в страшных снах, почему сразу не назвался папой номер один — сегодня их труппой руководящий, улыбка до ушей и счастье самое искреннее, а Хёнджин хочет домой, сесть на холодный пол и достать мольберт с кистями и углубиться с головой — лишь бы не утонуть, наверное, пожалуйста, умоляю; Бан Чан говорит, что надо роли распределить, но сначала попрактиковаться и разогнать этюды импровизированные на тему какую хотите, только без палок, Хёнджин, иди сюда, будешь в группе с Феликсом и Чонином, и Хёнджин бесится, как маленькая облысевшая от злости чихуахуа, встаёт рядом и тупит взглядом в пол, лишь бы не посмотреть в ответ на взгляд обеспокоенный и, чёрт подери, самый искренний на всей этой сраной никчёмной планете и не сжать руки на чужой шее в попытках задушить.  Хёнджин не искренний. Хёнджин мёртвый и злой. Он пытается существовать сквозь барабанящий по мозговой клетке родительский возглас с пожеланиями сдохнуть в канаве из-за самой никчёмной работы и собственное «я», раздирающее собственное нутро острыми ногтями-кинжалами Фредди Крюгера. В канаве сыро и кроваво. Ему там самое место. В канаве плачет его маленькая копия. Ему там самое место. Хёнджин купил ванильный ароматизатор, потому что в их раздевалке пахнет мёртвой кошатиной. Кто бы мог подумать, а, что именно Бан Чан одобрит эту хёнджиновскую идею, похлопает по плечу — своеобразный поцелуй — и оставит после прикосновения дыру прожженную кровоточащую дыру до самой кости. Кто бы мог подумать, что этот запах ванильный будет для Хёнджина комком в горле до самого окончания театрального сезона; тошнотой, олицетворением его жалкой ненависти и мелкоподобным нечто, напоминающим ему пользу в людском обществе. Кристофер протягивает ему батончик с солёной карамелью, смятый чек за купленное в киоске шоколадное мороженое и свою живую теплоту на самих кончиках; Хёнджин сбрасывает её пальцами, ногтями искусанными цепляет за угол и волочет по ночным улицам в попытках стереть ей лицо. Неподдельная чужая искренность, от которой бурлят внутри организма химикаты, однако лицемерная улыбка всем, состоящая из чужих эмоций, размельчённых в фарш. Хёнджин уже встречал такое. Хёнджина не обмануть. Кристофер заботится обо всех, как будто они маленькие дети в детском саду, норовящие разодрать коленки о бутылочные осколки и вцепиться пальцами в раскаленные металлические трубы, в которых протекает кипящая вселенская злость; Кристофер спрашивает о самочувствии, вытягивая насильно из чужих эмоций, зарытых в пугающей запутанной тьме, отравленные иглы, выкидывает их в болото, в котором утонули вверх ногами они — шестеро мальчишек, в которых когда-то протекала жизнь. Сейчас они напоминают ходячих трупов, пытающихся научиться жить заново. У всех получается. Кристофер им помогает, заботливо подставляя плечо.  У всех получается.  Кроме Хёнджина. Он не сможет. Никогда не сможет. Его сердце разбилось давно на мелкие осколки и больше не стучит. Не будет жить. Его сердце напоминает сгоревшие на костре остатки.  Людей раньше сжигали, в попытках избавиться от чумы, за упоминания вслух которой заставляли глотать смертной дозой морфий. Думали, что так будет лучше, что так никого не будут тяготить отчаянные рёвы о помощи из заражённых домов. Людей заворачивали в мешки, отбивали им ногами органы, ломали кости и бросали на костёр. Солдаты хмыкали под нос и стреляли себе в висок. Надеялись, что попадут в рай. Надеялись, что их Мор поцелует в лоб и укутает в объятья, в которых тепло и которые напоминают им всем родной, пахнущий сладкой выпечкой, дом. Хёнджин чувствует, что его сердце именно так сожгли в прошлой жизни — там, где он верил хотя бы во что-то хорошее, где стремился помочь, медленно внутри сгнивая. Сейчас, находясь в нынешнем теле, он ничего, кроме ненависти, не чувствует.  Кристофер пытается вытащить из него то, что давно срослось с его внешней оболочкой. Хочется ему руки переломать, блять, чтобы не прикасался.  Хочется выколоть любопытные кристоферовские глаза и завязать их ажурной чёрной лентой, пытаться скрыть от себя чужой неземной блеск, прожигающий насквозь.  Кристофер думает, что он волшебник, что его слова и прикосновения помогают телам исцелиться. Вместо исцеления Хван Хёнджин, который никогда не сможет стать живым, чувствует, как его хлипкое предплечье хрустит и как вылетает сустав, задевая нервные окончания.  Больно. Прокусывает насквозь язык, выплёвывает капли крови себе на кроссовки. Мёртвое тело ничего не должно ощущать. Почему? Почему ему больно?  Все утонули вверх ногами, потому что хотели зацепиться за детскую невинность и никогда её не отпускать. Хёнджин утонул, упав в воду спиной, потому что его собственное я толкнуло с обрыва и затянуло на шее тугую верёвку, предназначенную для детских самодельных качель и отрезанную дедушкой по длине ровно выше его роста в детстве, когда в нём, Хван Хёнджине, ещё было сто сорок сантиметров. Хёнджин барахтался, словно у него был шанс спастись.  Хёнджин утонул, потому что в голове промелькнула мысль: «Если не смогу умереть так, то опробую на себе вертикальный джеркер. Это страшнее, чем увидеть темноту собственными глазами в мутной воде. Это страшнее, чем умереть в объятьях собственных друзей». Шестеро мальчишек утонули в объятьях друг друга, сцепившись крепко пальцами, на которых красовались парные серебряные кольца. Хёнджин утонул в одиночестве на самой глубине, случайно заглотнув разломанную ветку и мех камыша. У него единственного не было кольца.  Его вытягивали самым последним. Его шея была сломана, и он не мог дышать. И, кажется, проглотил случайно язык. Тогда Кристофер прикоснулся губами к шейным позвонкам и оставил тепло на губах в самую последнюю секунду, пока не замолчал медицинский аппарат и пока палата не погрузилась в тишину. Разве ему не было мерзко целовать человеческий труп мальчишки? Через два дня Хёнджин мог самостоятельно пить еду через трубку. Через три дня маленький Хёнджин пришёл к нему во сне и всадил в живот нож-бабочку, прокрутив до желудка, и отрезал язык. Посмеялся в лицо. Заплакал от злости. И в самые его губы, из которых вырывались удивлённые выдохи в шоковом приступе, бурлящим химикатом, капающим со сгнивших зубов: «Ты убиваешь меня. Сдохни. Ты всех убиваешь. Сдохни, Хван Хёнджин. Ничтожество». Утром пирсинг на животе болел. Утром, вскочив с кровати, Хёнджин пошёл промывать язык, на котором ощущалась кислота и кровь. Серёжка была на месте — не заглотнул случайно ночью в попытках не задохнуться. Утром позвонили родители и напомнили об оплате квартиры, в которой он жил. Напомнили ещё, что он всё ещё ничтожен так же, как и его занятия, которым он посвятил свою жизнь. Попросили пригласить их в гости тогда, когда он захочет сжечь свои картины, и кинули номер в чёрный список. Хёнджин глотал горькие слёзы вместе с таблетками-витаминами и пил дешёвый чёрный чай с апельсиновой коркой, рассыпав по столу из пакетиков сахарозаменитель. В этой квартире несколько месяцев назад нашли труп сторчавшегося студента-первокурсника. В вещах этого студента валялись фотографии, сделанные на полароид, леденцы с мятной свежестью и вырезанная маникюрными ножницами душа, в которой когда-то тоже была живая мечта. Хёнджину снились кошмары, в которых изо дня в день умирал от рук его маленькой копии, которую же саморучно и убил топором, размазав по стене затылок с мозгами. Хёнджин слышал шорохи в коридоре, ощущал на своих плечах фантомные призрачные прикосновения и слышал шёпот, предлагающий продолжать существовать, если не хочется жить.  Поэтому почти три месяца он ночевал в подвале театра, закрываясь на замки. Пришлось просить ключи у мастера, которого ненавидит вся младшая, средняя, старшая группы и старики, которые этот театр основали вместе с этим мастером в огромной компании. С потолка стекали капли сырости, со стен сползал зацветший ядовито-зелёный мох. Хёнджин спал некрепко и досыпал — пытался — на занятиях, ломая спину на деревянном полу. В спину вонзались занозы. Феликс и его тупой Джисон заботливо помогали их убрать в их прогретой квартире, отсыпали домой кофейные запасы в целлофановый пакет и отрезали блистер витаминов вместе с кокосовым гематогеном, раскладывая по карманам. Кристофер привёл шестерых переломанных мальчишек-трупов сюда, уверяя, что им понравится. Хёнджин, которого в этот театр заставили приползти, блевал весь вечер в туалете и прочищал отравленный таблетками желудок. От тревоги сводило пальцы в ботинках. Крошились зубы, резали осколками язык, на котором снова выскочил стоматит.  На дворе зима. В период зимы у Хёнджина всегда ломит тело, кости совсем хлипкие, как мелкий сахар. Когда бьётся ногами об углы кровати — подходит к краю и совком собирает остатки костей в пакеты, размалывает в крошку и приносит Феликсу на печенье. Феликс крутит пальцем у виска и говорит, что лучше бы Хёнджин купил сахар в магазине на углу, где проходит скидка. А у Хёнджина снова деньги в кошельке только на проезд и бутылку воды. Он ненавидит это место. Это место каждый служащий называет своим вторым домом. Хёнджин обзывает это место Адом. В Аду холодно. Хёнджину холодно. Хёнджин ненавидит холод.  В его квартире холодно тоже. Как на Замхарире. Сыро, мерзко, одиноко. Хёнджин прячет в этой квартире картины, в которых отражаются его чувства, которые пытается утопить в болоте, в котором утонул сам, а с мольберта стекает кровь растертых кончиков пальцев. На картинах всегда один и тот же взгляд. В скетчбуке всегда одна и та же искренняя улыбка. И Хёнджина от отчаяния рвёт.  Хёнджин сбежал на улицу, когда ему написал сообщение Кристофер, когда позвонили снова родители по поводу долгов в художественном университете и когда Хёнджин почти упал носом с лестницы, зацепившись курткой за штырь. Его горло оказалось в паре сантиметров от гвоздя. Думал, что лучше бы вонзилось. Тогда бы не пришлось отвечать ни Кристоферу, ни родителям. Тогда бы ничего не пришлось.  На кухне сгорели печенья с шоколадной крошкой. Шторы превратились в пепел из его запутанных мыслей, пережимающих на глотке сонную артерию. Родители снова наорали. Кристофер, не дождавшись ответного сообщения, позвонил сразу же после и спросил, придёт ли Хёнджин завтра. В ответ лишь услышал сдавленный истерический кашель и сломанный голос, сообщающий, что опоздает. Хёнджин мечтал о новой человеческой оболочке, в которой не будет ощущаться ядовитая боль. Мечтал о том, что начнёт новую жизнь, где не вспомнит себя — Хван Хёнджина, которому все по жизни желают сдохнуть в канаве, которого убивает его маленькая копия и у которого нет живого сердца. Кристофер оборвал его мечту, рассек её катаной и заставил дышать через силу, поцеловав невесомо ладонь и оставив блестящую цветочную пыльцу. Кристофер думает, что он волшебник, что исцеляет заблудшие души и помогает найти счастье, но мёртвый Хёнджин, который никогда не сможет снова начать жить, является его главной ошибкой-исключением. Потому что сотня попыток — и абсолютное ничего. Хёнджин безнадёжен. Хёнджин — кукла, которую пытается глупый ребёнок склеить клеем, которой руки стараются залепить пластырями с котиками и которой пытаются привести в порядок внешний вид. У которой лицо пропиталось чернилами, а глаза прожог фломастеровый спирт.  Хёнджин появляется в театре тогда, когда на душе отвратительно горестно, когда начинают зудеть тупой болью расцарапанные деревянным полом ступни. Его пытаются спасти шестеро мальчишек, научившиеся снова говорить и двигать конечностями. У них ничего не получается. Хёнджин ядовито глядит на их парные серебряные кольца и отодвигается в самый угол. Ждёт мёртвой тишины. И снова начинает танцевать. Репетировать. Прогонять монолог, из-за которого болит заросший болячками язык. Конфетой режет десну, заросшую стеблями цветов; Хёнджин сворачивается пополам, откашливая лепестки Альстромерии. Они красивые. Все в крови и свёрнутые трубочкой, как его поганые чувства. Лепестки проедает бурлящий химикат, оставляет ожоги на ладонях и пальцев, затекает под кости, превращая их в яйцевую скорлупу. В его квартире появляются чёрно-белые картины. В общей раздевалке прячется одежда пастельных тонов, от которых кружится голова. Хёнджин — мёртвый, злой, ненавидящий всех, Хёнджину в прошлой жизни сердце сгнившее сожгли на костре, а в этой его топит мелкая копия во снах и родители выкапывают могилу, которой даже не сделают почётный памятник как единственному сыну в семье. Хёнджин не ночует дома, потому что дома его окружает всё внутреннее накопленное: оно отбивает органы, ударяет его головой об углы, кухонным ножом вырезает узоры на запястьях. Хёнджин дома блюёт цветами. Зарастает, умирает, считает время до конца. Горько плачет и не хочет жить. В подвале, где мох, сырость и вёдра, в которых тухнет вода, намного проще. Кристофер всё испортил. Всю его жизнь. Отравил, как бедную уличную собаку. Кристофер думает, что он волшебник, а Хёнджин думает, что Кристофер Бан — гребаный убийца. Кристофер сказал, что театр — это его второй дом, когда Хёнджин каменным телом упал на пол, разодрал себе спину в мясо и порвал любимую белую рубашку. Хёнджину тогда снова приснилось, как его мелкая копия впихивала в него таблетки-опиумы, вскрывала живот и доставала мёртвый органы, сжигая их на костре и обливая морфием. Тогда Хёнджин впервые закричал, сорвав голос. Тогда Хёнджин позвонил Кристоферу — на часах было пять утра и когда город только-только начал просыпаться. Хёнджин надеялся, что Кристофер его убьёт и не даст больше мучаться. Но он его усыпил. Хёнджин его возненавидел тогда ещё сильнее, но впервые смог выспаться спокойно. Кристофер сказал, что шестеро мальчишек — его, Хёнджина, вторая семья, или семеро, если он — Бан Чан, папа номер один — входит в число их семьи.  Он их спас, взяв под своё крыло, и оживил мёртвые утонувшие тела.  Только для Хёнджина Кристофер не был папой. Наверное. Хёнджин ненавидит холод, его руки вечно холодные и апатично дрожат. Кристофер греет их своими горячими, заставляя его задыхаться и блевать цветами в туалете театрального и таблетками-витаминами для укрепления иммунитета.  Кристофер счастливый. У Кристофера великое будущее в Австралии или Америке, если он захочет поступить всё-таки в театральный или решит связать свою жизнь с искусством в мюзиклах. Кристофера все любят. Кристофер живой. Кристофер искренне улыбается. Кристофер чувствует. Умеет чувствовать. Учится любить. Хёнджин — злой, мёртвый, утонувший десять лет назад в болоте на самой глубине в одиночестве с голыми пальцами без парного кольца и продолжающий существовать. Хёнджин ненавидит себя, свою жизнь; ему все его девятнадцать лет желают сдохнуть в канаве, его душит мелкая копия и убивает из раза в раз во снах так, как он убил эту копию однажды топором, размазав затылок по стене с мозгами. У Хёнджина нет будущего. Либо он сгниёт в художественном, либо в театральном. Его найдут так же, как нашли однажды студента-первокурсника в его квартире, сторчавшегося в кровати. На запястьях будут лунки, в которых расцветали Альстромерии.  Хёнджина в прошлой жизни всё же сожгли на костре вместе с его сгнившим сердцем. В этой же жизни он умрёт от губ Кристофера Бана, прижимающихся к его собственным холодным и фиолетовым, откашлявшись последний раз цветочными бутонами в кабинке туалета. В своей же рвоте. Кто бы мог подумать, а. У Хёнджина в руках купленный для раздевалки их общей ванильный ароматизатор, арбузная жвачка и ненависть — настоящая голимая ненависть, перемешанная в шейкере с кока-колой без сахара; ладони расцарапаны в кровь и обсыпаны полумесяцами, на ногтях искусанных до мяса капельки крови и собственной слабости. Хёнджин предпочитает сесть в самый угол тёмного зала, зарыться носом в тёплый свитер и шипеть. Хёнджин в принципе себя ненавидит. Как и Кристофера, размахивающего руками и заливисто смеющегося с тупой шутки тупого Джисона.  Бесит, блять.  Поэтому шипит. Хёнджин закашливается. Раздирает глотку. Крутит на пальце серебряное кольцо. Горло болит. Десна кровоточит. На ладони капельки крови. И закрытый кровавый бутон Альстромерии.  Шестеро мальчишек, однажды утонувших вверх ногами в болоте и которых научили заново жить и двигать конечностями, на сцене репетируют сценки и смеются. На их пальцах гремят серебряные парные кольца.  — Хёнджин, Хёнджинни, Джинни, чёрт бы тебя побрал, идём сюда! Нам не хватает для этюда тебя. Придай нам красочности и живности, пожалуйста, у Феликса крутые идеи, но исполнения у всех нас тупые и сухие. Без тебя грустно. Ты чего там один сидишь? — Минхо подходит ближе и тащит его за плечо на сцену. — Мы же тебя любим. Ты чего, ну.

А Хёнджин всё же смог утонуть.