Последние мгновения

      Тёмное небо, затянутое тяжёлыми свинцовыми тучами. Холодный сильный ветер гнал Её в спину. Девушка шла непривычно быстро, почти бежала. Всё потому что боялась передумать. Боялась не решиться сделать этот шаг. Шаг с высоты в тёмно-синюю волнующуюся бездну. Тёмная гладь действительно была неспокойной, предчувствуя нехорошее. Слёзы застилали глаза, и она почти не разбирала дороги и несколько раз чуть не наткнулась на идущих навстречу прохожих. Кто-то удивлённо заглядывал ей в лицо. Другие грубо бурчали. Кто-то даже предложил помощь. Но ей было плевать, плевать на всё. Была только она, её слёзы и безумно колотящееся сердце. На небо гордо восходила полная луна во всей своей красе.       Приближалась полуночь, и людей на улице становилось всё меньше, пока они все окончательно не разошлись. Погода начала немного портиться, появился настойчивый ветер. А она сидела. Сидела и заливала организм ядом. Горячительный напиток противно обжигал горло, заставляя морщиться. Рыдания уже превратились в жалкие завывания. Единственным её собеседником был портрет на серой плите. Портрет её кумира, кумира многих. Серая стена была исписана надписями типа «… жив!», «Минск помнит». Она и сама хотела оставить свою надпись, даже маркер кпждый день с собой носила. Этот день не был исключением. Неровные буквы имени появились на сером фоне, а внизу две даты: день рождения и сегодняшний день. Её кумир пел про свободу. И она будет свободна. В подтверждение этих мыслей под датами появилось ещё одно слово. Улыбаясь, она погладила портрет. Нет, он не смотрел ей в глаза. Ей становилось немного легче а этом месте, но даже теперь её душа не находила покоя здесь. Ноги перестали держать и она обессилено опустилась к основанию плиты, осматриваясь мутным взглядом. Эти четыре лавочки и несколько мусорок, окружённые деревьями, навсегда останутся в её сердце. Она постоянно приходила сюда после учёбы, набиралась сил и гордо шла дальше, но теперь у неё совсем их не осталось. Ей было страшно жить, страшно что-то чувствовать. Она уже ни на что не надеялась. Она хотела, чтобы всё это кончилось. Она не видела другого выхода. Непослушный ветер трепал её длинные волосы, портя причёску. Она чувствовала озноб от сильных порывов ветра, тело покрывалось мурашками, превращаясь в гусиную кожу. Кровь пульсировала в висках, вызывая головную боль, диафрагма уже саднила.       Она сидела на холодной брусчатке и допивала бутылку, оттягивая последний шаг. Ну вот же она — вода — совсем рядом. Высокий серый мост, как ты хотела. Давай, пару шагов. Поднимаешься с холодной плиты и идёшь шатаясь на ватных ногах к мосту. Ускоряешься и спотыкаешься, почти разбиваешь нос, но вовремя успеваешь выставить руки. Чертыхаясь поднимаешься и продолжаешь идти. Садишься на холодные перила, аккуратно поднимаешься на ноги, расправляешь руки и делаешь шаг. Последний. Решающий. Самый важный. Шаг в пустоту. Шаг в тёмную бездну.       Ледяная жидкость радушно принимает её тело. Грёбанный инстинкт самосохранения. Предсмертные брыкания в воде в попытках выбраться из собственной могилы. Жидкой могилы. В рот, открываемый в попытках позвать на помощь, закричать, попадает вода, ледяная и гнилая вода с привкусом канализации. Одежда и волосы разом набухли и утяжелились, впитав влагу. Линзы, взмокнув, зарезали глаза. Силы быстро покинули её, и тело камнем устремилось на дно. Слёзы смешались с сильными волнами, растворились в пресной воде, как и её душа в пространстве, устремившаяся в небеса. Последнее, что она смогла рвано произнести, запуская последние капли в лёгкие — это короткое «простите».       Она извинялась за то, что оказалась недостаточно сильной; за то, что не хотела больше бороться; за то, что отказывалась видеть хоть что-то хорошее в этом мире. Она до последнего надеялась, что сможет всё исправить, всё наладить в своей жизни. Она старалась помочь всем, но не привыкла получать помощь от других. Она наделась справиться со всем сама, но, увы, это было не в её силах…