Существование

Вы знаете, когда началась Ваша жизнь?

С того момента, когда Вы впервые открыли глаза и уставшая, изнеможенная мама сказала самое нежное «привет, малыш»? Или это был тот момент, который Вы помните из детства, когда Вы в один день открыли глаза и поняли, что существуете? Момент, когда Вы получили паспорт? Или тот день, когда Вы впервые спросили себя: «Что мне в этой жизни важно»? Но, наверное, правильнее говорить, что жизнь начинается с того момента, когда ощущаете себя удовлетворённым моментами и раскладом судьбы, когда находите мечту, цели, становитесь на путь истинный и начинаете по-настоящему «существовать». Любая жизнь так начинается. Мир был бы слишком жесток, если бы не давал шанса на новое начало. Разве правильно, когда Вы рождаетесь для чужой цели и продолжаете существование лишь под установленные правила? Это несправедливо. Для людей взросление — это обычное дело, но они будут медленно расти, изучать окружение вместе с течением времени, выбирая любые пути, которые откроются на долгой дороге в будущее. И жить человек начинает именно с момента, когда находит себя. Интересно, распространяется ли это желание «существовать» на что-то другое? Если, например, Вы были созданы для чужих целей, для чужого желания, будете ли счастливы в таком мире? И найдёте ли себя в окружении, которое построил для Вас не родитель, не опекун, не тот, кто о Вас заботится, а тот, чью жизнь Вы скрашиваете, тот, ради кого Вы созданы? Конечно, не надо рассматривать варианты так мрачно. Разве Ваши родители спрашивали у Вас до рождения, хотите ли появиться на свет? Если размышлять так, то получается, что и Вас создали для них. Однако это ведь не так. Не во всём. В будущем у Вас появится выбор, будет свой путь. Ваши создатели — это семья.

В месте, где Вас любят, уважают, где дают свободу — Вы обязательно найдёте всё, что нужно, чтобы просто «существовать».

Путь Чонгука начался в одном из павильонов торгового центра на полочке, в большой картонной коробке с прозрачным пластиком на боковой поверхности, откуда он выглядывал, не находя ничего, кроме темноты. Но это было в первое время, когда он находился глубоко на полочке, за другими коробочками. Пришёл момент, когда и его задвинули вперёд. Чонгук впервые увидел свет: яркий, розовый. — Хочу эту, — говорит девочка, указывая на него. — Это мальчик. Говори «этого», — поправляет женский голос, осторожно забирая коробку с полочки, положив в корзину. Затем громкое пиликание, звуки печати чека, извилистый путь до машины, а потом густая темнота после шуршания пакета. Девочка канючит долгое время, прося уединиться в комнате с новыми игрушками, но мать настаивает на ужине. Мужской голос смеётся бархатно, мальчишеский — задорно. После стука приборов о стол наконец-то Чонгук видит яркий свет помещения, лампа бьёт прямо в глаза. Мать смеётся, передавая его коробку дочери. Девочка сразу бежит в комнату, чтобы знакомить его с её обитателями. Чонгук думает, что тогда он начал «существовать». В доме Цяо мило и уютно: у неё комната с жёлтыми обоями, плюшевые единороги на подоконнике, кукольный домик с барби (их несколько) и полочка с конструкторами, наборами для чаепития, для псевдоопераций, для улучшения парикмахерских навыков. Цяо спит с плюшевым медведем, очень любит целовать игрушки перед сном. Всех до одного. Так она ощущает себя спокойнее, так она помнит, что в комнате не одинока (и не даёт другим чувствовать себя так же). Владелица Чонгука хорошо рисует, у неё богатая фантазия, множество миров, Вселенных в голове. У неё на стенах листы, изрисованные цветами, единорогами, животными и семьёй. Она умеет читать, пишет пока что коряво, но очень старается. Первым делом Цяо рисует с отцом на подошве обуви Чонгука китайскую букву своих инициалов нестираемым маркером. — Вот и славно, — говорит папа. — Как зовут твоего мальчика? — спрашивает мужчина. — Чон… гук, — читает на коробке Цяо. — Его зовут Чонгук. «Это мило», — думает кукла. И всё это в первый же день. Конечно, Чонгук ощущает себя воодушевлённым, потому что чувствует себя тогда живым, рождённым, нужным. — Уснула? — спрашивает шёпотом Барби, выглядывая из-за окна кукольного домика. — Прекрасно. Выходим, — говорит она Чонгуку. — Познакомишься со всеми. — Ой, не спеши, подожди. Чонгук отмирает, начиная поправлять на себе одежду. Знакомиться с соседями и будущей семьёй страшно. Хочется выглядеть опрятнее. — Ты просто очаровашка, не беспокойся, — Барби смеётся, открывая стенку домика, чтобы последовать за единорогами в сундук. Чонгук идёт за ней. В его семье две красивые куклы барби, одну из которых Цяо называет «Чжин». Цяо всегда делает Чонгука парнем Барби, а Чжин выступает либо сестрой девушки, либо она её мать. В семье Чонгука пони-единороги девочки, плюшевый медведь Тедди, деформирующийся во что-то разное пластилин и несколько мелких ребят из набора бисероплетения. Не так много, как ожидал Чонгук. — Цяо взрослеет, а её мать не любит захламлять комнату, так что здесь полный порядок из того, что нужно и важно, — говорит Чжин. — А ещё у нас есть соседи, — она открывает дверь комнаты, показывая противоположную. — Брат Цяо — Бао — любит машинки, поезда, самолёты и солдатиков, — она машет рукой выглянувшим из-за двери солдатам. Комната Цяо идёт через гостиную в комнату Бао. Проходя по пустому помещению с игрушками девочки, Чонгук невольно рассматривает ночную обитель, останавливая взгляд на верхней стеклянной полке антикварного шкафа. Там стоит кукла. Тоже парень. Но что странно — Чонгук сразу понимает, почему он там стоит, а не в комнате Цяо или где-то ещё. Чонгук успевает себя рассмотреть до этого в зеркале: он обычная игровая кукла с неаккуратно пошитой одеждой, с пластмассовыми конечностями, с видными шарнирами вместо коленей и локтей, с заводским пятнышком на щеке и кривой печатью губ, с выброшенной в первый же день коробкой. А у того, кто на верхней полке, сзади стоит коробка с его вещами, гардеробом. У Чонгука яркая и броская одежда, шуршащая с прикосновениями, а у того, другого, тонкая и мягкая (даже по виду мягкая) рубашка с жабо на шее, бархатными и выглаженными посередине утюгом брюками, облегающими талию, коричневые кожаные подтяжки. Он стоит, опираясь на трость в руках. Пиджак висит сзади на металлическом держателе. Лица с расстояния от пола до самой верхней полочки совсем не видно, но у него такое маленькое лицо. Ощущается иначе. — Новая игрушка? — спрашивает бархатным голосом. Так далеко, словно с башни кричит. — Да, — встревает Барби. — Как проводите вечер, сэр? — Как и всегда, миледи. Тоскую, — пожимает плечами. Он касается аккуратными, тонкими пальчиками стеклянной поверхности (о кукольный бог, у него раздельные пальцы). — Добро пожаловать, Чонгук, — говорит парень. — Привет, эм, — Чонгук чувствует, что на секунду не дышит (хотя, дышал ли он раньше? или вообще?). — Тэхён. — Тэхён, — повторяет за ним Чонгук. — Привет. — Пошли уже, — тянет Барби в комнату Бао. Чонгук машет рукой на прощание. Тэхён с высоты своего пьедестала тоже машет шарнирными кистями руки.

У девочки, конечно, интересно.

Несомненно. Чонгук всегда гадал, какой бывает игра с человеком, настолько ли это прекрасно, чтобы быть созданным для подобного процесса. В первые дни он является главной игрушкой, поэтому Цяо не отходит от него, бережёт как зеницу ока, делает центром всех чаепитий, миров и Вселенных, стараясь акцентировать на нём особое внимание, делая куклу счастливым. Ему нравится. Правда. Ощущение, будто являетесь частью чего-то большего, будто нашли своё место в этом огромном мире. Но это было первое время, когда для Чонгука всё было ново, живо и прекрасно, вызывая хоть какие-то радостные чувства. Цяо — хорошая девочка, но со временем и она перестаёт видеть в нём новинку, превращая в ещё одного обитателя её желтой как солнце комнаты, где Чонгук всегда на втором плане и вскоре просто «друг её Барби». В иные дни его забирает Бао, разыгрывая сценарии супергеройских фильмов, одевает во что-то новое, кидает под кровать вместе с солдатиками и забывает, пока его, куклу, с криками не забирает Цяо, отчитывая брата за то, что тот всегда лезет в её вещи без спроса. Не то чтобы это плохо. Это интересно, но постоянно всё так мимолётно, и вечерами для своих владельцев Чонгук не существует. Вечерами он выдыхает, он отдыхает от тяжёлого дня, смывая следы фломастера с лица, спрашивая у всех: — Вы видели мой ботинок с «Цяо»? Все так живут. Все так «существуют» в этом месте, так как другого не дано для игровых кукол. У игрушек Бао дела и то похуже: к ним ребёнок не привязывается, мать оттуда коробками выносит мусор. Совсем другое дело — верхняя полка антикварного шкафчика. У Тэхёна там есть друзья — кошка-копилка, светильник-пастушка с зонтом и балерина из музыкальной шкатулки. Странно, но ими не играют, их не трогают, Цяо частенько смотрит на них, но совсем не мечтает, не порывается забрать или изрисовать, как она делает с другими игрушками. Тэхён и обитатели верхней полочки — ценность. Они не для игр. Они для любования. — Тэхён из фарфора, — говорит Чжин. — Он игрушка детства матери Цяо, — объясняет кукла. Чонгук выглядывает из-за угла, смотря на крутящего в танце балерину Тэхёна. — Фамильная реликвия. Он был здесь до всех нас. Мама Цяо купает нас в ванной раз в месяц, верно? Да и то, потому что Цяо хочет. Тэхёна же везут к мастеру, который обновляет ему одежду, подправляет макияж. У него удивительно прекрасная жизнь. Хотела бы я в старости тоже так стоять, чтобы мной любовались, не трогали, не ломали, — вздыхает, — не выбрасывали. — Не говори так, — Чонгук смотрит на Чжин. — Разве Цяо нас не любит? — Да, но, — Чжин неловко смеётся, — не так, как мама Цяо любит Тэхёна. Чонгук остаётся у двери один, когда Чжин следует с Барби обратно в кукольный домик. Чонгук смотрит на верхнюю полку. Там у них будто дворец со стеклянной поверхностью, веселья иного рода, время на себя, время на разговоры. Они иногда даже двигаются днём, они не ломаются, они не ищут свои вещи по всей комнате. Тэхёна действительно забирают каждый месяц к мастеру, и каждый месяц он обновляет одежду, получает что-то новое, своё, скапливая сзади себя на вешалке собственные вещи. Его собственные, не купленные, не витринные, это Тэхёновы вещи, сшитые специально для него. — Ты как девочка, дорогая, — смеётся отец Цяо, целуя жену в щеку, когда та снова одевает Тэхёна во что-то новое, устраивая на верхней полке. Чонгук наблюдает за ними с раскрытой двери комнаты Цяо. Он в состоянии застывания, но отчётливо видит, как бережно укладывает женщина Тэхёна на полке, поправляет и балерину с пастушкой, кидая в кошку монетки сдачи с покупок. Чонгуку тоже так хочется. А ещё хочется рассмотреть Тэхёна поближе. У него шарниры странные, невидные, аккуратные (наверное, дорогие). Он действительно как человек — сгибает локти, колени, поворачивает голову в разные стороны, но на тех участках нет конструкций, там натянутая гладкая, матовая кожа, скрывающая весь механизм. А матовая ли кожа? Чонгук хочет знать. А ещё вся его коллекция одежд заставляет Чонгука трепетать тоже. Секрет, но ему так нравится наблюдать за тем, как Тэхён примеряет что-то разное, смешивая образы, глубоко смеётся с шуток пастушки, грациозно танцует, выучивая с балериной разные положения балета. У них там свой мир, индивидуальный.

Наверное, они те самые игрушки, которые нашли своё место в мире, начали жить по-настоящему, «существуют» так, как Чонгуку бы хотелось «существовать».

— Наша жизнь на этом заканчивается? — спрашивает парень у Чжин, лёжа на пластиковой твёрдой кровати, смотря на потолок кукольного домика. — В каком смысле? — уточняет кукла. — Есть ли у нас иная жизнь? Другой шанс на существование? — Чонгук приподнимается на локтях. — Что будет, когда Цяо вырастет? — Наверное, отдаст нас своим детям, — Чжин пожимает плечами. — Или в детский сад, — дополняет Барби. — Там весело. — Не поставит на полочку? Не будет о нас вспоминать? — Чонгук вздыхает. — Милый, мы из пластика и резины, — напоминает Чжин. — Хранят таких, как Тэхён. Антиквариатов. Дорогих и по цене, и сердцу игрушек, — тоже вздыхает. — Ничего страшного, если мы — лишь часть периода жизни одной девочки. Говорят, после одного владельца и начинается настоящая жизнь для игрушек. — После стольких лет? — Чонгук рассеянно хлопает глазами. — Да, — Чжин улыбается. — Потому что мы растём вместе с Цяо. Не телом, а душой. Однажды тоже примем выбор: быть нам игрушкой или свободным существом со своей собственной судьбой. Чонгук закрывает глаза. — Как у Тэхёна? — Милый, он тоже кукла, — Барби смотрит на него. — Со своей судьбой — это когда ты никогда не застываешь, чтобы не палиться. Это когда ты живёшь, чтобы радовать себя, а не владельца. Это другое. Тэхён такой же, как мы. Просто с ним обращаются бережнее, — Барби пожимает плечами. Чонгук удивлённо смотрит на Чжин и Барби. — А вы хотите свободно жить? — сглатывает после вопроса. — Я люблю Цяо, — Барби прижимает к груди ладонь. — Я уйду только тогда, когда она меня бросит.

Цяо вырастет когда-нибудь.

Она действительно растёт. Начинается этот период с того, что она начинает игрушки задвигать в один угол, интересуется больше книгами, несёт на стол не кукольный домик, а листы, чтобы рисовать, писать, учиться, читать, многое узнавать, но только не играть. И если Барби хоть удостаивается с годами чести быть на столе в моменты, когда Цяо тяжело и ей надо выговориться хотя бы кому-то, то кукольный домик для Чонгука закрывается навсегда в один момент. Цяо ходит в школу, возвращается с книгами, интересуется другими вещами, смотрит на телефоне фильмы, сериалы, читает манги, несёт бумажные варианты на полочки. Игрушки тоже любят эти вещи ночами просматривать, но всё это уже не касается их. Чонгук до последнего с Чжин хотел бы бороться, но у него немного мягкая натура, у него в его «семье» нет такого близкого существа, который бы понимал его, внимательно выслушивал, не считал чужим из-за желания «побыть собой» здесь. К тринадцати годам Цяо мать внезапно переносит детские фотографии детей в самодельных рамочках на верхнюю полку и устраивает дорогие сердцу куклы на нижней, куда можно добраться, забравшись на комод. Цяо уже не глупая, она не тянется за Тэхёном, не желает с ним играть. К тому времени у Тэхёна появляется отдельное место в шкафчике, и от балерины, пастушки и кошки его уже отделяет такая же стеклянная стена. Это одиночество нарушает Бао, решив поиграть в бейсбол дома, разбивая вертикальную стеклянную поверхность. Ключ дверцы больше не скрывает ничего. Мать тогда кричит, сразу хватается за Тэхёна, проверяя его на наличие увечий. Благо с ним всё в порядке. Благо он может теперь выходить из своей обители и скитаться по полочке, не рискуя падать вниз, даже если там ворсистый белоснежный ковёр. Знаете, сколько лет понадобилось кукле Чонгуку, чтобы осмелеть и посмотреть на Тэхёна поближе, узнать его получше? Для Цяо его купили, когда ей было всего пять. За всё это время он говорил с Тэхёном всего несколько раз, на пальцах сосчитать можно. Вот настолько разные у них миры, но чем-то смежные, чем-то схожие. Потому что они впервые оба ощущают в огромном доме одиночество. Но как глупо получается: Чонгука в тот день кузина Цяо с робким разрешением на «поиграть» забирает из комнаты, раздевает догола, рассматривая рельефы, искусывает торс, потом бросает на той самой поверхности, откуда сразу открывается вид на полку Тэхёна. Чонгуку хочется выть прямо там, потому что он, простите, голый? Прямо перед Тэхёном? Да и как насмешка для той маленькой девочки, которая тянется за фарфоровым чудом, говорят: — С этим не играют. А вот этого можно, — передавая Чонгука. Всё равно ночью Чонгук там лежит. Его обслюнявили, даже руку оторвали. Мать Цяо нашла её на кухне и поставила рядом с ним перед сном, погладив Чонгука по макушке, видимо, увидев лысину. Она цокает языком. — Цяо, — зовёт дочь, — у Чонгука шарнир сломан. — Какого Чонгука? — недоумевает девочка. — А, — вспоминает, — да, наверное. — Не наверное, а сегодня сломан. Я утверждаю, а не спрашиваю. — Мам, отстань. Мать вздыхает. Женщина задумывается о чём-то, но после так и оставляет, устраивая сломанную руку на коленях Чонгука. Она касается висков пальцами, зевая. Мать Цяо устала, но хоть не оставила Чонгука на полу. Хотя потом кукла думает, что лучше бы на полу, чем голой задницей прямо перед своим крашем. Ночью он сгибает колени, обнимает их и устраивается на краю поверхности, ожидая, когда Барби или Чжин спохватятся его (спойлер: его не спохватятся). Хочется развернуться и посмотреть на Тэхёна, но так при этом не хочется оказаться в неудобном положении, ощущать стыд (впервые, но ладно). Чонгук поджимает губы, рассматривая гостиную с этого ракурса. Мир такой другой с разных углов. Чонгук думает: «Таким Тэхёну видится наш дом». Отсюда видна кухня, где мать Цяо и проводит время. Отсюда видны и комната родителей Цяо, сама комната Цяо, шкаф с кубками Бао (бейсболист из него такой себе, но с баскетболом всё хорошо) и его комната. Весь маленький мир семьи виден отсюда. Тэхён может видеть всё. Чонгук вздрагивает, когда раздаётся стук из-за того, что Тэхён ступает своими тяжёлыми, почти человеческими ногами на поверхность. Его тень из-за лунного света с окна падает на пол, показывая смотрящему вниз Чонгуку то, как Тэхён над ним поднимает что-то. Чонгук не дышит в этот момент (всё-таки дышит он временами). На его оголённые плечи опускается тёплая ткань с оборками на краю. Чонгук касается рукой ткани, тут же поднимая глаза и сразу их опуская, когда замечает, что Тэхён наклоняется к нему, чтобы опереться и сесть рядом. Ему неловко и странно так. Он голый, нет руки, у него, господи, лысина. Просто ужасно. — Сегодня красивая луна, — говорит Тэхён. Его голос звучит так бархатно и чисто, словно накрывает тёплой водой, а после проводит нежным, щекочущим прикосновением по щеке до уха. Чонгук замирает, запоминая все детали (а вдруг это один шанс на миллион). — Н-наверное, — отвечает Чонгук, немного поворачивая голову. Но когда Чонгук смотрит на Тэхёна, то уже не может отвернуться. У фарфоровой куклы немного загорелая, медовая кожа, густые чёрные кудрявые волосы, розовый румянец на щеках, аккуратные черты лица, ровная линия губ и очерченные скулы. И его глаза… боже кукольный, какие же у него красивые глаза: яркие, с видными радужками янтарного цвета, с глубиной зрачков, не с рисованными чудесами, а впадинами для них, с опускающимися пушистыми ресницами. У Тэхёна отсутствует второе веко на одном глазу, есть пара родинок, он не выглядит неидеальным, он выглядит человечным с такими нюансами. Чонгук сглатывает и краснеет (точнее, нет, не краснеет, но мог бы), потому что его внимательный взгляд заставляет Тэхёна нервно рассмеяться, перебирая пальчиками (раздельными) волосы на макушке. — Извини, — пищит Чонгук, пряча взгляд на коленях. Он шепчет про себя проклятья. — Ничего, — говорит в ответ Тэхён. — Я посижу тут? — Д-да, если… если хочешь, — Чонгук вдыхает и выдыхает, пытаясь успокоиться. У него паника. Неловкость разрастается лианами по телу, обездвиживая. И ещё одна паника появляется. — Не хочешь примерить что-нибудь? — спрашивает Тэхён. — Прости, — тут же выпаливает Чонгук, — что я в таком виде и… — начинает тараторить. — Всё хорошо, — успокаивает, касаясь нежными, матовыми пальцами плеча. — Это ведь не твоя вина. Чонгук действительно успокаивается, смотря на него, ловя взгляд глубоких проникновенных глаз, засасываясь в них, утопая, будто внутри него в полых частях собирается жидкость, создаваемая восхищением. Тэхён протягивает ему руку, чтобы помочь встать. Чонгук следует за ним, крепко держась пальцами, пока шагает с тканью на плечах в его волшебный гардероб. Что куклам больше всего нравится — так это переодеваться. Чонгук тоже любил это занятие, хотя у него вещей значительно меньше, чем у Барби или Чжин. У Тэхёна куча всего невообразимого. Он привередливо выбирает ему что-то, показывая. — Устроим родео? — показывает на костюм ковбоя. — Или вам нравится что-то королевское, милорд? — костюм принца со всеми вытекающими деталями. Чонгук почему-то хочет захлопать в ладоши. — Ничего такого, я просто… — Нет-нет, не скромничай, — Тэхён улыбается ему, показывая свою необычную широкую улыбку. — Давай поиграем. Я так давно не играл с кем-то в переодевания. «Ого», — думает Чонгук, переводя дыхание некоторое время, кивая после неловкого смеха в сторону костюма принца. Ему хочется попробовать хотя бы тут побыть главным, центром, самым красивым и хорошим. Даже если рядом с Тэхёном ощущаешь себя совсем иначе. У Тэхёна характер: задорный, весёлый, позитивный. Чонгуку он представлялся грациозным, недоступным и холодным, но в реальности он такой милый, осторожный, но смеющийся, балующийся с мелочью, любящий играть роли, пародирующий кого-то временами. Он необычный, другой. Чонгук читает боковую сторону его коробки, и он совсем не тот принц, который описан там. У Тэхёна улыбка на лице, много эмоций, много воспоминаний, много всего другого, что сокрыто пока что от Чонгука неловкостью. Но фарфоровая кукла открывает его по частям, начиная с того, что завязывает ему корсет, заканчивая тем, что расчёсывает волосы, устраивая голову Чонгука на своих коленях. Движения у Тэхёна тяжёлые. Внутри него металлические пластины, которые держат позиции. Шарниры, наверное, механические. — У меня там лысина? — спрашивает неуверенно Чонгук. — Красивое место, — говорит Тэхён, наклоняясь и обдавая ту часть жаром дыхания, словно у него изо рта что-то выходит с выдохом (хотя, это фантомные ощущения). — Целовать можно в макушку. — Что? — он чувствует жар, приливающий к щекам. Чонгук застывает, часто моргая, поджимая губы. — Не сжимайся ты так. Я шучу, — Тэхён смеётся, наклоняясь к его волосам, вдыхая запах. — Конфеты. Ты пахнешь конфетами. — Да? — Чонгук этого не знал. Странно, но Цяо его никогда не нюхала. — У меня есть запах? — Да, — Тэхён гладит его по голове. У Тэхёна хорошо: здесь спокойно, можно говорить о себе, вспоминать моменты, рассказывать много личного о Цяо. Тэхён его слушает, запоминает все детали, делится и своими тёплыми воспоминания о первой хозяйке и последней (нынешней) владелице. — Её мама не имела стольких средств, чтобы обхаживать меня так, — Тэхён смотрит позади себя в гардероб. — Я очень удивился в первый раз, когда её дочь отвела меня к мастеру, чтобы он заново нарисовал мне макияж, брови, выровнял цвет кожи, поменял одежду. Мне так нравится процесс. Мастер считает, что это привилегия — шить для меня одежду. А ещё говорит со мной. Это удивительно. Стою ли я таких забот? Стольких денег? — Стоишь. Это так. Ты чудесный, — Чонгук роняет непроизвольно. Тэхён смущённо смотрит на него. — То есть… — Спасибо, — фарфоровая кукла прикрывает щеки ладонями, будто мог ещё зарумяниться. Кошка и пастушка с верхнего этажа смеются, заставляя и Чонгука почувствовать себя неловко. Тэхёну более шестидесяти лет, он единичное исключение одного известного кукловода, который оставил подпись у него на руке, прямо на предплечье с маленьким «сделано с любовью». Это не заводская печать с годом разработки, как у Чонгука. Это настоящая ручная работа, отточенная по всем деталям, хорошо сохранившаяся и идущая дальше к сохранению. У Тэхёна при этом совсем не очернённая бременем долгой жизни душа. Он такой милый и хороший, взгляд у него растапливающий. Он невероятный. Чонгук и раньше считал его просто нереальным, но после ночи откровений, танцев в костюмах и нескольких разыгранных сцен из книг и фильмов, игр, он начинает хотеть стоять тут на полке ещё больше. Впервые у Чонгука появляется собственное, посеянное семенем несколькими годами ранее, но растущее сейчас из сердца (пластикового, но настоящего) желание. Своё. — Нравится? — Тэхён смотрит на Чонгука в отражении зеркала напротив шкафа. Кукла рассматривает себя, крутясь. Дорогая одежда делает его другим. Отсутствующая рука из-за длинных рукавов рубашки не замечается. На нём клетчатые брюки и пришитые к мягкой резине ботинки на липучках, но создающие из-за этого ощущение сапог. На плечи опускаются руки Тэхёна. На голове берет из той же ткани, что и брюки. Чонгук выглядит как Шерлок Холмс без шинели. Немного мягкий и няшный Шерлок Холмс с длинными рукавами и маленьким тельцем на фоне фарфорового Тэхёна в костюме короля. — Очень, — шепчет Чонгук. Ему нравится, как он выглядит, как выглядит его отражение для него самого, как выглядит правильно их положение так, когда Тэхён касается его плеч, кладёт подбородок на макушку и внимательно рассматривает его тоже, выдавая без капли лицемерия и с искренним восхищением: — Тебе идёт. «Вау», — думает Чонгук. Ощущение, прошедшее по его пластиковому телу, выбивает весь дух, заставляет хотеть большего. Впервые такое чувствуешь, но ведь чувствуешь. Чонгуку чужды эмоции, которые не важны его Цяо, но сейчас Чонгук начинает существовать для себя, ведь его владелице не нравится Тэхён, она его сторонится, потому что это чужая ценность. Однако Чонгуку так нравится Тэхён, так восхищает, так сильно привлекает: красотой своей невероятной внешности, своим прекрасным характером, заботой, смехом, вежливостью и вниманием к деталям — всем. В комнате Цяо только идущие в комплект игрушки любят друг друга, но Чонгуку кажется, что в нём просыпается нечто иное, когда он смотрит в янтарные аккуратные радужки глаз, начиная мечтать о Тэхёне. Когда рядом с именем Чонгук появляется его собственное, не написанное на упаковке качество, когда он начинает ощущать в пластиковом теле какие-то импульсы, словно душа там мечется, когда кукла чего-то хочет от своего существования, от не принадлежащей ему жизни… Именно тогда Чонгук начинает «существовать», жить с той личностью, которую ему подарило время привыкания к этому миру. — Надеюсь, они вспомнят про тебя хотя бы сегодня, — говорит Тэхён, вздыхая. Чонгуку не хочется этого. Он не желает покидать это место, ему нравится проводить время с Тэхёном, обсуждать книги, читать их с полочки, где хранятся оригинальные тиражи некоторых ценных пьес и опер. Чонгуку нравится видеть, как танцует с балериной Тэхён, обуваясь в пуанты тоже, которыми даже бить по поверхности надо долго и сильно (настолько они реалистичные). Чонгуку нравится сидеть с кошкой и слушать истории об улицах Японии, о людях, проходящих мимо лавок чудес, нравятся все те страшилки, что шептали школьницы, когда рассматривали в том месте старинные вещи. Чонгуку нравится пастушка, которая очень много знает о физике, объясняет, как работает электричество, как живут люди, используя энергию для облегчения жизни. Чонгуку нравится быть с Тэхёном здесь. У этого аристократического общества своя история, свои устои, свои правила и они все такие индивидуальные, настоящие, не под копирку и не так, как написано на упаковке. Они ценные: всем, чем можно. Балерина редко находится в музыкальной шкатулке, но в тот вечер она решает там и потанцевать, пропуская по помещению тонкий, робкий «Сурок» Бетховена. Честно, Чонгук не знал, кто это такой, Людвиг ван Бетховен, но было очень интересно слушать, как Тэхён объяснял, что такое музыка, кто её создаёт и какой она раньше была, как существует сейчас в жанре «классика». Красивый звук распространяется, отскакивая от стен, создавая ощущение эха. — Потанцуем? — Тэхён протягивает ему левую руку. Это так услужливо для Чонгука, у которого нет правой руки. И как такому отказать? — Я не умею, как вы с мисс Балериной, — виновато говорит Чонгук, но осторожно кладёт в ладонь пальцы, закрывая глаза, когда Тэхён резко притягивает его к себе, обхватывая талию, заставляя прижаться к нему максимально близко. — Не надо уметь. Просто следуй за мной. Из-за отсутствующей руки Чонгук держится частью за шею и это так близко, что дышать почти невозможно. Необъятные глаза Тэхёна заставляют чувствовать, что колени трясутся. Чонгук дрожит, хотя он кукла. Тэхён так проникновенно смотрит на него, так мягко и при этом крепко держит, словно боится его сломать, хотя это он тут фарфоровый и хрупкий. Чонгук выдыхает после того, как на секунду Тэхён отдаляется от него, чтобы раскинуть руки, а потом притянуть к себе, опуская вниз, держа за спину, заглядывая в глаза. Чонгук тогда ощущает тепло от ладони, тепло от его рук. Конечно, фарфоровые конечности не настоящие руки человека и они холодны, как и сам пластиковый Чонгук, но это фантомное чувство тепла, словно… словно Чонгук теперь внутри знает, как это ощущается у людей, как это бывает, когда тебя накрывает что-то хорошее, что-то любовное, что-то, что заседает в душе и заставляет улыбаться, ждать новый день и просто жить. — Как я мечтал о веселье, о смехе, из-за которого мог бы забыть об осторожности, — Тэхён прижимает его к груди, — как скучал по играм, как завидовал тебе и другим, которые могут так безвозмездно взять и просто творить, что захотят, — улыбается. — С тобой я вновь чувствую себя живым.

А с ним Чонгук впервые ощущает себя не куклой.

Когда приходит время осмотра у мастера, мать Цяо внезапно замечает Чонгука, ахая из-за того, что забыла о нём. Женщина улыбается, когда смотрит на застывшее в улыбке лицо куклы. У Чонгука такое выражение, будто он чему-то неимоверно счастлив. Конечно, он был рад, когда Тэхён оставлял его утром, крепко держа за руку, обещая завтра показать созвездия, так как будут дни стирки штор. У Чонгука блики в глазах другие, нарисованное пластиковое счастье сменяется настоящим. Мать Цяо это отмечает с улыбкой, бережно одевая в один из костюмов Тэхёна, осторожно погружая потом в стеклянную квадратную банку с круглой крышкой, а потом в сумку вместе с Тэхёном в такой же. В темноте сумки Чонгук в панике сглатывает, опускаясь на колени, пытаясь рассмотреть хоть что-то. Стук стекла о стекло заставляет Чонгука закрыть уши. Тэхён касается своей поверхности, смотря на него. Чонгук прижимается со своей стороны к нему, забывая про страх. — Его надо починить, — говорит мать Цяо, показывая Чонгука мастеру. — И сшить что-то подходящее. — Радует, когда даже к игровым куклам, когда они ломаются, относятся бережно, не выбрасывая из-за дефектов, — улыбается старик, рассматривая Чонгука. — Ох, это выражение, — он смотрит на куклу. — Такие только в единственном тираже были. Не столь популярны, но редки в наше время. Вы прямо коллекционер уже. — Это кукла моей дочери, — говорит женщина. — Подросла девочка? — Да, — кивает мать Цяо. — На днях отдали кукольный домик в детский сад, — она вздыхает. — Интересуется книгами больше. — Его тоже в детский сад потом? — спрашивает мужчина. Чонгук краем глаза видит, как ощутимо дёргается Тэхён, заставляя женщину и старика повернуть к нему голову. Кукла застывает с обеспокоенным выражением. Чонгук тоже меняется в лице, но старается этого не показывать, натягивая улыбку. — Нет, — говорит после длительной паузы женщина, вздыхая. — Нравятся мне мальчики-куклы, — улыбается. — До сих пор помню, как Цяо покупала этого, — гладит Чонгука пальцем по голове. — Она не особо любит мальчиков, но ей этот понравился. Это как часть детства моей дочери. — Ваша история в куклах продолжается, — смеётся мастер. — Подправлю его хорошенько. Приходите за ним через неделю. Заменю шарниры, чтобы подогнать под Тэхёна, — старик рассматривает Чонгука. — Хорошо. Спасибо огромное, — женщина кивает. — Но не сильно меняйте его выражение. Мне нравится улыбка. — Вы правы, — мастер улыбается тоже. — Она у него чудесная. Тэхён прижимается к стеклу, когда его с новой одеждой погружают обратно в сумку. Чонгук кивает ему. Наверное, он услышал всё как сквозь толщу воды. Наверное, будет беспокоиться. Чонгук надеется, что у него через неделю всё будет нормально. Мать Цяо не становится владелицей Чонгука, но она даёт ему шанс прожить свою жизнь на полке с Тэхёном. Проницательная женщина читает что-то по глазам и, наверное, невольно, но делает игрушек счастливыми таким отношением, словно она уважает их. Просто для неё это часть воспоминаний, часть её жизни, но сохранённая с таким усердием, словно нынешний расклад её радует и прошлое она лелеет бережно, как любит вытирать платком пыль в местах, где полка Тэхёна. Мастер прошивает Чонгуку голову новыми волосами, вынимая все существующие старые волосы. Подгоняет цвет волос в один день под прошлые тёмные пряди. Долго проделывает и дополнительные дырки в голове, чтобы прошивка была густой. Чонгук не верит, но ему заменяют шарниры кистей и теперь у него раздельные пальцы, а не рука, похожая на рукавичку. Когда мастер отворачивается, Чонгук пробует подвигать пальцами и чуть ли не плачет, осознавая, что теперь с Тэхёном может переплести пальцы, держаться за руки так крепко, что ничто не отцепит. Мастер рисует ему румяна на щеках, чистит голову так, чтобы резина вернулась в нормальное состояние, заменяет грязное туловище на что-то похожее по цвету лица. У Чонгука шарниры теперь и на запястьях ног. Ему подправляют немного макияж. Мастер фотографирует его лицо и поправляет печать губ. — Шрамик, — замечает старик на щеке заводское пятнышко. — Пусть остаётся, — вслух говорит. — Неидеальные черты делают нас живыми, верно? — спрашивает так, будто разговаривает. Чонгук смотрит, как ему что-то шьют, как примеряют на тело много раз, как потом помещают в универсальный держатель, который совсем его не держит, из-за чего мастер плавит пластик и немного его сужает, делая индивидуальное место. У Чонгука милый свитер из вязаного материала, у которого не торчат нитки, ничто не шуршит, ощущается так мягко на теле. У Чонгука штаны в шотландскую клетку, тяжёлые ботинки, под которыми мастер пишет «Цяо». И всё это для него, для игровой куклы, которому такая привилегия могла только сниться. В самый последний день мастер прокалывает ему уши, подарив что-то с металлической застёжкой на одно ухо. Он будто специально оставляет его на столе кассы рядом с маленьким зеркальцем. Чонгук — кукла, но тогда он впервые хочет плакать, хочет, чтобы у него были слёзные железы, чтобы он разрыдался прямо тут, потому что ощущает, как образ самого себя в голове отражается сейчас во внешности. Таким он хочет показаться Тэхёну. Желает этого больше всего на свете. За ним к мастеру приходит Цяо. Девочке пятнадцать сейчас, она приходит с подругой, фоткается с ней и Чонгуком, рассказывая о весёлых днях детства, когда одиночество в доме скрашивали куклы и мягкие игрушки. — Он был парнем моей Барби, но так странно, что только он один остался из всего, что у меня было в детстве, — вздыхает, смотря на Чонгука. — Посмотри на его улыбку. Единственный парень, который мне действительно нравился, — Цяо улыбается. — Ой, какие мы привередливые, дамочка, — подруга наклоняется к ней, урывая с губ поцелуй. Чонгук шокированно раскрывает рот, но потом замирает с улыбкой, когда вспоминает, что на него смотрят. Символично получается, когда Цяо кладёт его рядом с Тэхёном, устраивая держатель впритык с держателем фарфоровой куклы. Подруга (читать как «девушка») забавляется, осторожно направляя руку Чонгука к руке Тэхёна. Цяо шепчет «только осторожно с маминой куклой». И так они оставляют кукол с невесомым касанием рук. Мать, слыша их хихиканье, только хмурится с улыбкой, после опуская взгляд к мальчикам и качая головой, но закрывая шкафчик на ключ, не трогая положение. Тэхён сжимает руку Чонгука, повернув к нему голову, восхищённо выдавая: — Куколка, ты прекрасен. Чонгук поджимает губы и смущённо улыбается. Теперь у него румянец на молочных щеках и раздельные пальцы, так что он касается матовой поверхности кожи Тэхёна, чувствуя мягкость, нежность того, чем он так хрупок и чем так завораживает.

Красота особенных моментов появляется с осознанием некоторых вещей.

Не то чтобы Вы не жили до какого-то определённого момента, но начинаете по-настоящему наслаждаться существованием на этой Земле, когда понимаете, в чём нуждаетесь. Касается это Вас, людей, или обычных вещей вокруг, которые созданы для Вас, но рано или поздно все найдут свои пути тоже. Чонгуку кажется, что его долгое приключение с антикварным чудом Тэхёном пошло на старт, когда кукла прижимает его всё ещё резиновое лицо в приплюснутом состоянии к себе, целуя припухшие губы под очарованные вздохи балерины и пастушки. Его «существование» как Чонгука, которым он себя видит и которым теперь является, только начинается. А у игрушек в хороших руках, как известно, долгая-долгая история «существования» и две вечности.

Так Вы помните, когда началась Ваша жизнь?