cut your throat — lovely, no doubt

Выдох. От воды поднимается пар, кончики его волос мокнут, прилипая к шее, на которой оседают новые и новые капельки воды. Горташ потягивается и облокачивается на спинку ванны, приятное чувство растекается по телу, он устал, чертовски устал после нескольких дней очередной беготни и попыток выслужиться перед теми, кто не заслуживает и доли его внимания, и наконец может позволить себе отдохнуть. Расслабиться. Не думать ни о чем. Совершенно один, никто и не подумает прибежать к нему с очередными проблемами. Хо-ро-шо. На него будто наложили заклинание, и теперь все связные мысли утекают из его головы. Щелчок. Дверь скрипит. Хлопок. Бесцеремонно. Горташ хмурится, но подавляет желание дернуться и прогнать незваного гостя, когда слышит шлепки босых ног. Шаг отрывистый, резкий. Соблазн. Конечно, это он. Больше никто не осмелится так бесстыдно ходить по его покоям. Больше никто так не любит нарушать все правила приличия. Больше никому этого и не простят. Хмурая складка между бровей Горташа разглаживается. Он откидывает голову назад, глаза — закрыты, он молчит, но в каждом его движении: пожалуйста, проходи, делай что хочешь, тебе тут всегда рады. Соблазн неуклюже приземляется на колени у бортика ванны. Мозолистая ладонь опускается на шею. Горташ готовится к нежности, насколько касания Соблазна вообще могут быть нежными, но ребро ладони — на трахее, в любой момент готовое перекрыть воздух. Обычно — не так. Обычно Соблазн делает все правильно. Что-то… — Горташ. — змеиное шипение раздается вместо привычного голоса. — У стен есть уши. – это можно было бы счесть за обычный их разговор, если бы не звон стали в его тоне, под самый конец эхом доходящий до Горташа. — Говорят, графиня Делайла, эта несчастная вдова, готова потратить кучу денег на твои странные… разработки, не требуя ничего взамен. — пальцы сжимаются, и заточенные когти готовы проткнуть его шею совсем рядом с тем местом, где обычно от касаний Соблазна остаются темные следы. Горташ сглатывает. Ладонь теплая даже на его разгоряченной шее, и он знает — чужая кровь кипит. — Мне и правда не помешает ее помощь, ты знаешь. — пытается говорить он размеренно. Горташ слышит — на губах Соблазна расцветает усмешка. Он не может двинуться, чтобы увидеть ее, но чувствует каждой свой частицей опасность чужой улыбки. Любое слово сейчас – риск. Он балансирует над пропастью. Соблазн вдруг дергается, лезет за чем-то в карман, шелестит бумагой. — О, Энвер, слова, сказанные вами в нашу последнюю встречу не выходят у меня из головы. А ваши нежные руки… Вы лишь на прощанье коснулись меня, но я не могу забыть этого. Я мечтаю о том, как эти руки могли бы касаться меня, если бы наша встреча продлилась дольше — и я верю, вы думаете о том же, ваш взгляд сказал мне все… — слащавым голосом читает Соблазн, не ослабляя хватку на чужой шее. К последним строчкам его голос возвращается к змеиному шипению. Скомканное письмо летит в воду, и Горташ видит, как расплываются чернила на измятой бумаге. Кажется, он очень неосмотрительно решил вскрыть его позже, оставив на столе среди прочей корреспонденции. Но ведь… Он и не ждал совсем, что Соблазну будет интересно копаться в его письмах. Никогда не было. Или от этого письма слишком сильно пахло ее духами? Сейчас от этого запаха остались лишь отголоски, но он помнил, что именно яркий цветочный запах заставил его вытянуть письмо из стопки и бросить его на стол, чтобы приняться за чтение сразу же, как только выдастся удобный момент. Сладкое чувство вдруг начинает разливаться в груди, заслоняя собой тревогу. — Какая омерзительная грязь, Энвер. — шипит Соблазн, особо выделяя его имя, так непривычно звучащее на его языке. — Ты опускаешься до тех, кого Баал без колебаний забирает себе, оставляя от них лишь гниющие разлагающиеся тела. — на секунду Соблазн звучит даже счастливо, смакуя воспоминания о прошлых убийствах. Лишь на секунду. — Это то, о чем ты мечтаешь? Горташ беспечно жмет плечами, увлеченный только одной мыслью: Соблазн ревнует его. — Это политика, Соблазн. Иногда она требует грязи. — он говорит первое, что придет в голову, забывая, как близко он к тому, чтобы сорваться в пропасть. — Это вынужденная мера. Я знаю, тебе не нравится, но… Соблазн — совсем рядом, его вторая рука оказывается на груди Горташа, подозрительно близко к гулко стучащему сердцу. — Я мог бы прямо сейчас вырвать твое сердце, и еще несколько секунд оно билось бы в моих руках. — удлинившеся ногти — совсем близкие к Форме Убийцы — оставляют на коже Горташа тонкие раны, на которых тут же частыми каплями выступает кровь, будто бисер на леске, и стынущая вода медленно окрашивается в алый. — Я мог бы сделать так, что ты тонул бы в собственной крови. Я мог бы вспороть тебе живот и заставить пить кровь, что льется оттуда, чтобы ты… — он прерывается на смех, но не мечтательный, как в предвкушении очередной жуткой смерти от его рук, нет, в смехе сквозит злоба. — Восполнял потерянную кровь. Или я мог бы сделать все аккуратно, без крови — все процессы в твоем организме медленно останавливались бы, пока твое сердце не затихнет. Твой труп легко было бы скрыть, и люди бы думали, что Энвер Горташ исчез с лица земли. И это была бы вынужденная мера. Как ты думаешь, стоит мне прибегнуть к ней? Просто последовать твоему примеру? Горташ шипит, сжимая зубы. Соблазн причинял ему боль, причинял нередко — и это было мерилом их близости друг другу. Он не мог – или просто не хотел — контролировать себя, когда они оказывались в постели, и наутро Горташ наблюдал кровоподтеки, покрывающие его тело во всевозможных местах. Он привык к тому, что любое близкое взаимодействие с Соблазном несло боль, но… Его это устраивало. С ней всегда рука об руку шло наслаждение. Не сегодня. В этот раз боль была мерилом чужой ярости. И ведь из-за какой глупости, правда? Разве Соблазн не понимал… — Ты не сможешь. — улыбаясь, сквозь зубы произносит Горташ, а затем поворачивает голову вбок, несмотря на хватку на шее, и сталкивается с чужим потемневшим взглядом. И видит, как ярость в чужих глазах смешивается с. Удивлением. А затем — он пропускает момент, когда Соблазн отскакивает от него, когда от хватки на его шее остается лишь фантомное ощущение, а на груди — размазанный кровавый след, когда со стоящего рядом столика пропадает наточенная бритва. — Я убью тебя. Начну с того, что вырежу твои глаза и скормлю их тебе. И больше ты ни на кого не посмотришь так, чтобы они могли понять хоть что-то по твоему взгляду кроме того, что ты совершил ошибку достаточную, чтобы заслужить это. — он нависает над Горташем, и холодное лезвие прижимается к его щеке. Горташ не может заставить себя убрать с лица улыбку. Или не хочет. — Ты прекрасен, ты знаешь? — он протягивает руку к чужой щеке, аккуратно — но уверенно, ни шага назад — касаясь ее. — Ты не хочешь убивать меня, ты ведь знаешь это. Твоя кровь кипит не от жажды смерти, ты жаждешь… — улыбка становится нежной. Кажется, Горташ делает все против того, что от него ожидают. — Заполучить меня. Всего меня. Соблазн вздрагивает. — Хватит нести чушь. Ни одна ночь с тобой не стоит того, чтобы пренебречь твоей смертью. — хмурится он, и лезвие в его руке дрожит. Горташу не страшно. — Зачем же сводить все к простой страсти? — он тянет Соблазн на себя, и бритва, звонко ударяясь, летит на пол. — Не бойся. — Горташ прижимает Соблазн к себе, его кровь оставляет следы на чужой груди. На чужой груди, в которой сердце бьется еще быстрее, чем у него самого. Горташ знает: нельзя ошибиться в том, что он скажет дальше. Он не боится поплатиться жизнью, но если Соблазн уйдет… Что ж, он переживет это. Переживет, как переживал все остальное. Но то, что между ними было, и то, чего не случилось, он запомнит на всю оставшуюся жизнь. Он сможет жить без Темного Соблазна, в этом нет сомнений. И Темный соблазн без него тоже. Но у каждого из них появится новый повод для сожалений. Нельзя говорить «я люблю тебя» — Соблазн терпеть не может глупые человеческие чувства. Страх, сострадание, любовь — все это глупость, что делает их слабее. Нельзя говорить «ты мне нужен» — Соблазн и так знает, что они нужны друг другу — как орудия, ни больше, ни меньше, по крайней мере, пока никто не произнес этого вслух. Но орудие можно заменить. Как минимум еще одно отродье Баала ходит по этой земле. Так что нет смысла давить на то, что и на частицу не убедит Соблазна остаться. Поэтому. Он говорит: — Если бы кто-то из нас убил другого, это стало бы лишь одним из множества грехов, что уже лежат на нас. Но я хочу, чтобы это было чем-то большим. Я хочу гореть в Адских пучинах не за то, что подарю тебе смерть. Я хочу гореть за то, что сохраню тебе жизнь. За то, что вместе мы приблизим этот мир к падению. За то, что вся кровь, которую ты сможешь пролить, будет и на мне тоже. За то, что наш союз, союз служителей наших богов, будет самым ужасным из того, что видел этот мир. — эти слова — его последняя надежда. Соблазн прижимается к его лбу своим и закрывает глаза. — Ты никогда не устанешь мне лгать, так ведь, Горташ? Я становлюсь слабее рядом с тобой. Я не хочу убивать тебя не потому, что… Не из-за всего, что ты наговорил тут. Твой грязный язык только на то и горазд, что обещать несбыточное. Но я все равно хочу быть с тобой. Не могу это контролировать. Ты должен принадлежать мне. И за это я готов быть твоим. Кажется, Соблазн действительно… Чувствует к нему многое. Нет, конечно, это не любовь, нельзя называть любовью этот комок чувств, скрученных в грудной клетке отпрыска Баала. Он не способен на что-то настолько человеческое. Настолько… Чистое? Может, он никогда не поймет, каково это — мыслить вне категорий, заложенных в него с самого рождения. Но то, что он готов не только обладать, но и отдать себя в ответ — что ж, даже на это Горташ не мог надеяться. — Тогда запомни: с этого момента мы принадлежим друг другу. И я не дам тебе и повода думать иначе. — он прижимается своими губами к чужим. Они целуются будто впервые. Сталкиваются зубами, забывают дышать, Горташ чувствует свою и чужую кровь у себя во рту, разум — в тумане. Целовать его — совсем иначе, когда знаешь, что это — только для тебя. Соблазн целует его жадно, спускается к шее, оставляя самые яркие следы там, где нельзя, где Горташ обычно просит быть аккуратнее, но теперь — не для того, чтобы вызвать раздражение, а потому что Горташ — его. И скрывать это незачем. Особенно, учитывая письма от всяких вдов. Они трахаются. Быстро, неудобно, прямо на полу, но это не важно, ничего сейчас не важно, кроме жажды, клокочущей в их грудных клетках, текущей в их венах, запоняющей все их естество. Когда сил нет совсем, и они лежат друг рядом с другом, сплетаясь конечностями во что-то неразрывное, Горташ замечает бритву, которая не так давно угрожала его жизни. Он тянется к ней, цепляя пальцами. Соблазн позволяет оставить кровавый разрез на его ладони без единой мысли. Горташ следом рассекает свою точно так же. Он сплетает их пальцы, раны — вплотную. — Наша кровь едина, дитя Баала. Теперь мы — одно. И Соблазн отзывается. — Одно. И навсегда. Оба они знают, что он лжет.