Апатия

***

Дазаю снится кошмар. Это, оказывается, так легко распознать, что становится до нелепого смешно. Всего-то стоило задуматься об этом на пару секунд, и сонный мозг выкидывает подсказку. Что-то тихо и размеренно щелкает – будто отбивает отсчёт до чего-то. Мысли, тянущиеся до этого густым сиропом, взбудораживаются, бьются о стенки черепной коробки, скручиваются в бесформенный клубок, спирая дыхание, диким безудержным зверем носятся внутри его мозга. Осаму пытается глотнуть воздуха, хватаясь за горло и открывая рот – ничего. Вместе с ужасающей болью в голове он глотает саму пустоту. Это «ничего» наполняет его легкие, ползет склизкими щупальцами к сердцу, сковывая его в непробиваемую клетку и сжимая-сжимая-сжимая. Кажется, ещё немного, его и вовсе вырвут, дробя ребра и разрывая плоть. Ещё немного…. Дазай широко распахивает глаза – оно все тоже. Перед ним также непроглядная темень, сама бездна. Из глотки вырывается хрип, совсем уж нечеловеческий он лишь касается губ и тут же пожирается пустотой, теряясь в ее путах. Она сожрёт все и его тоже. Осаму сильнее сжимает собственное горло, царапая тонкую кожу. По щекам начинает течь нечто соленое, вязкое. В голове бьётся: это не слезы – кровь. Она сжигает ему глаза, оставляет на коже язвы тут же гниющие и сливающиеся в одну большую, окутывающую все его тело. Кровь… везде. Словно он в маленькой коробке. Она поднимается, сковывая ему ладони. Выше-выше, касаясь губ. Он… тонет?.. Жидкость наполняет рот, стекает вниз, лижет лёгкие, пищевод. Осаму чувствует, как медленно падает вниз – туда, где бездна дотянется до него своими костлявыми руками, где сможет наконец разорвать и проглотить. И, неожиданно, бешенный клубок в голове взрывается яркими мыслями. Оглушает его искусственным звоном и  слепящими лампами прямо в глаза. Это ведь был кошмар. Ты сам это понял и сам же забыл. Тогда почему ему так тяжело дышать, к тело ломит так, будто он уже в нутре бездны? - Доброе утро, - Дазай сипит, пытаясь ухватить спасительный кислород. Юноша падает на колени, гремя цепями и пытаясь дотянутся до шеи – на ней, будто обтянутой веревками, уже цветут чернеющие следы. Дышать, ловить кислород губами, заполняя им легки вместо гниющей крови и плоты. Держаться, хватаясь за стены – если она сможет его проглотить, он уже никогда не выберется. Метал бьётся друг о друга, глуша своим звоном всякую боль и отдавая в голову так, что у него снова темнеет в глазах. Если эти оковы смогут его удержать от падения – пускай. Он выдержит. Его сознание ещё живо. Пока мозг работает, тело сможет существовать. Наручники стягивают запястья до синих полос, царапая острыми краями побледневшую кожу, и не дают коснуться самого себя, вынуждая неудобно задрать руки кверху. Они тянут его на поверхность до болезненной тяжести. Пускай – все что угодно, но не в пасть к этой твари. - Не напомнишь, на чем мы остановились? – человек усаживается перед ним на стул, широкое наставив колени, и с показушной брезгливостью хмыкает. Он – не черная сущность, не бесконечно голодная тварь, не такой страшный как она. Его не нужно боятся. Дазай проглатывает спасительный кислород, дрожа всем телом, и, наконец научившийся заново дышать, еле как поднимая голову и чувствуя, как из уголка губ стекает слюна. Он подаётся назад, облокачиваясь спиной о холодный бетон и стукаясь затылком. Теперь, когда цепи чуть ослабли, он может дотянутся до лица – вытирает разбитые алые губы и трет шею. Здесь холодно. Почти в той же степени, что и в его кошмаре. Но то не обволакивающее и простирающееся внутрь чувство – он жёсткий, твердый. Бетон под ногами и сзади, цепи, человек перед ним. Оно все материальное. Пока он здесь, эфирные щупальца не достанут, она не протянет свои костлявые пальцы. Осаму молчит, расправляя плечи и еле как разглядывая очертания человека за светом ламп. Глаза начинают слезиться, а во рту пересыхает. Юноша судорожно сглатывает, буквально чувствуя, как острый кадык рвет кожу. Боль… Такая простая и привычная этому телу, что почти и не чувствуется. Признаться, он и вовсе не чувствует тела – лишь замедленные отголоски. Вот он царапает свою ладонь о металлический штырь в стене, и мозг воспринимает лишь после, фоном, не беря это на первый план. Ему жарко. - Прекрати делать такое лицо, будто окочуришься прямо сейчас, - мужчина закуривает, щёлкая жёлтым огоньком, но из-за белого света ламп Дазай не видит даже этого, лишь чувствует облако дыма. Дым…. Чуя тоже курит сигареты. Другие – не такие ядерные, вынуждающие загнуться в приступе кашля. Чуя… Точно, он вытащит его даже из бездны. Даже если он коснется ее дна. - Мы оба знаем, что ты живучий, - человек оказывается прямо перед его лицом. Не будь мутной пелены на глазах, Осаму смог бы рассмотреть его лицо, но он лишь слепо щурится. Как же у него болит голова… Веки смыкаются сами собой, огораживая его от этой слепящего нечто. Ещё немного.. Чуть-чуть, и он откроет глаза и придумает. Что-нибудь придумает. Просто, дайте ему пару секунд. - Эй, слыш, - крупная ладонь хватает за челку, задирая его лицо. Осаму чувствует, как мокнут ресницы от едкого дыма, что облаком ложится на него, - хватит мученика строить, - чужая рука дергает, заставляя болезненно приложиться затылком. Кажется, на стене осталось если не часть его головы, то кровяная клякса – так точно. В щеку вдавливают что-то раскалённое. Воздух наполняется запахом гари, а кожу в том месте будто разрывает – сигарета. - Вот же блядство, - мужчина отпускает его, задирая голову и пялясь во тьму наверху. Кажется, что по самому пространству проходится дрожь – даже воздух сотрясается. Дрожь смутно знакомая, будто это он должен стоять там наверху. Будто бы в этом есть что-то родное. - Черт с тобой, - человек поднимается, кидая окурок у его ног, и стремительно исчезает. Слишком быстро… - Свет, - его хриплая, еле слышная мольба теряется в очередной дрожи, и лампы гаснут. Дазай жмурит глаза, с трудом подтягивая к себе колени – чувствует, как темные щупальца тянутся к нему из углов, как склизкая, горячая  кровь наполняет комнату, касаясь лодыжек, как бездна подбирается к нему ближе. Если его тело отключить, он не почувствует всей этой боли. Если….

***

Мерный противный писк болезненно бьёт по вискам, выдергивая его из забытья. Боль чувствуется острее, местами и более явно. Нет больше всепоглощающего чувства, но от этого почему-то не легче. Он… В глаза снова бьёт яркий свет, добирающийся до него даже сквозь тонкую кожу век. Дазай пытается дотянутся до этого нечта противно пищащего, даже не открывая глаза. Конечности отдаются чем-то неродным и тяжёлым, будто они скованны бетоном или чем потяжелее. Сгиб локтя с внутренней стороны чем-то колет и чешется. Недовольно рыча, Осаму все же поднимает веки, слепо щурясь от этой белизны, и пытается оторвать от себя мешающиеся трубки с проводочками. Тем идиотам надоело держать его в подвале и они решили пустить на органы? Очень умно. - Э, руки, - его мягко хватают за запястья, возвращая обратно на кровать, - почему от тебя столько проблем даже на больничной койке? Осаму окончательно приходит в себя, хмурясь и пытаясь осмотреть все вокруг. Сесть ему не дают чужие руки, мягко давящие на плечи и ноющая боль в районе груди. - Блять, Дазай, хватит дёргаться, пока тебя не привязали, - к нему наклоняются, щекоча рыжими прядями лицо, - уймись, ты в Мафии. Осаму концентрируется на чудом лице и выдыхает. Это Чуя. К черту, если этот слизень так спокойной говорит и ещё не разнёс ничего, значит они в безопасности. - Какого хрена, - собственный голос непривычно хриплый, режущий горло. Воды бы. - Это я должен тебя спросить, - к губам подносят прозрачный стакан. Как мысли прочитал. Вода по противному теплая, щекочет язык и заставляет зайтись кашлем. Накахара ворчит что-то про больных рыб и осторожным слитным движением приподнимает его, облокачивая спиной на подушку. В руки, тянущиеся почесать шею ему тут же пихают стакан.- Огай тебе лично бошку открутит, - Накахара закидывает ногу на ногу, ставя локоть на колено и подпирая щеку, - мы три дня носом землю рыли.  - И как успехи? - Осаму, вытирая мокрые губы, тянет посуду обратно Чуе. До тумбочки он все равно не дотянется, а этот не наладится.  - Тебя вытащили с температурой и бредом, - Накахара залпом допивает оставшуюся воду, кривясь и оставляя стакан на полу. Гад низкорослый, - ты дёргался и ныл о какой-то херне. На кой хер вообще туда полез? - По другому мы бы ещё дольше на них выходили. - А так у вас до пизды быстро получилось? – у Накаханы дёргается глаз. Пускай попсихует. Может к старости своей успокоится.  - Да - Нет, Скумбрия, получилось, что тебя чуть не прибили в том гребаном подвале, а ты подхватил какую-то херню, - Чуя соскакивает с насиженного места, сжимая кулаки.  И вот об этом черезмерно эмоциональном и тупорылом человеке он думал, пока ему в морду пихали лампы и душили? Осаму, ты скатываешься. На что ты вообще надеялся? - Ох, извини, я совершенно забыл, что ты узколобый слизняк, - Дазай показушно лыбится, доставая из своего арсенала самое бесячее выражение лица. - Да ты! - Накахара подлетает к нему, хватая за ворот майки, - тебе, блять, просто сказочно повезло, что я не могу тебе врезать, - Чуя практически шипит это ему в лицо, после откидывая обратно на подушку. - Я убью тебя, самодовольный ты индюк, раз уж это не сделали те утырки! Бойся выходить от сюда, сученыш! - Чуя злой как Сатана с дрожащими от напряжения руками дёргает дверь за ручку. Дазаю на мгновение кажется, что Накахара ее и вовсе вырвет с корнем и запустит в его сторону. - Не забудь свою шлюшью шляпку, - подхватывая забытую в порыве бешенства шляпу, Осаму швыряет ее в сторону хозяина. - Что ты там вякнул? - Чуя хватает ее даже не глядя, почувствов. У него в глазах блещется такой коктейль из эмоций, что Дазаю хочется только шире улыбнуться. Это же просто чудесно. - Знаешь, я передумал, - Накахара с безумным взглядом возвращается обратно у больничной койке, - я придушу тебя прямо сейчас!