Холодный чай

Каждый год Чонин обещает себе лучший день рождения. Каждый год он убеждает себя, что правда пойдет и отметит с друзьями. Каждый год он себе врет. Он врет всем. Он выдумал дату своего рождения для всех своих друзей. Все уверены он родился в мае, вовсе не в феврале. А почему? А зачем? А потому что тепло любит и пикники на день рождение хочет, а не холод да иней на листочках по утрам. И каждый год восьмого февраля он обещает себе собраться компанией где-то в кафе, может боулинг или еще где, голова что только не придумает. Да вот на утро просыпается с желанием спать дальше, а не общаться с людьми. Если день рождения выпадает на выходной, то он заваривает чай и пялится в стену. Напиток кипяточный стынет, пуская в воздух узоры пара. Чонин про него забывает, идет делать что левой ноге захочется и возвращается на кухню спустя час, обнаруживая на столе недопитую чашку холодного чая. И даже сейчас он вновь ничего не делает, а оставляет чай на столе и, накинув куртку, вылетает на улицу в погоне за спокойствием. Голова все не пустела, мысли скомкивались в странные комочки, что всплывали тут и там, глухими ударами сердца отбиваясь в груди. Ему не тяжело одному, ему просто слишком серо. Мир кутается в шарф цвета сухого асфальта, душит Чонина грубой тканью... А время куда-то плывет, приближаясь к шести, а он все шел, а ноги гудели. Стоило бы присесть. Он уже дошел до парка, даже до спортивной площадки. Людей еще было много, сотни голосов превращались в какофонию вместе с пением каких-то сумасшедших зимних птиц и громкой песней из чьих-то наушников поблизости. Как у него голова не треснула от такой громкости? – думает Ян и встает, чувствуя неприятную тошноту. Пора возвращаться домой, ему банально нужен отдых. Рядом проезжали подростки на скейтах, велосипедах и самокатах, такие счастливые, все смеялись и что-то кричали друг другу. Конечно, снега нет, зима выдалась теплой, напоминая скорее ранний апрель. Хоть бери и в шортах ходи. Ничего не предвещало беды, как вдруг, на резком повороте, что уходил к выходу из парка, парень на велосипеде невовремя повернул руль, тем самым сбивая Чонина с ног окончательно. Резкая боль пронзила его в районе селезенки, а инерция от удара понесла прямиком в бок, где находилась лавочка. Может, упади он на траву или даже на асфальт, ничего бы серьёзного не случилось, но Ян падает на скамейку, припадая коленом прямо к острому углу железной ножки. Наверное, последний раз он чувствовал такую боль когда во время драки в средней школе, очень умный парень дал ему между ног. Не самое приятное воспоминание, однако именно ему судилось всплыть в голове в момент падения. Из горла вырвался крик, а перед глазами заплыло и завертелось. Давно он не падал. Отголоском сознания он услышал вскрик каких-то людей сбоку, пока чувствовал, как по голени стекает теплая струйка. Взглянуть было страшно. Давно он не разбивал коленок, но суть не в этом. Ему страшно посмотреть вниз, пока он сидел на краю дорожки, почти приходя в себя. Вокруг начали скапливаться люди, что-то говоря ему. И выходнув, Чонин все же опускает взгляд. Зря. Он боялся крови с самого детства и сейчас же, увидев, как на его колене сияет большая рана, а по внутренней части голени, капая на асфальт, стекает кровь, обморок накрыл его, удушивая серым шарфом этого бренного мира. Он просто не успел отвести взгляд, как сознание помутнилось, а сам парень упал на спину. — О боже! — закричал кто-то в толпе. — Вызовите скорую!

***

Мигалки и сирена звучала привычно в ушах горожан. Парня забрали сразу, приводя в чувства простым нашатырем. — Привет, — улыбается молодой парень с осветленными волосами и россыпью веснушек на щеках, убирая бутылочку со спиртом. — Голова не кружится? — Нет... — немного охрипло отвечает Чонин, пытаясь приподнятся на локтях, дабы осмотрется. — Ой, нет, не смотри! — вдруг дергается паренек, кладя руку Яну на грудь. — Крови уже нет, но рана глубокая, надо зашивать. — Зашивать?! — Чонин чуть на месте не подскочил, пугая фельдшера. — Не надо, заживет само. Только не зашивайте. А тот ресницами длинными хлопает, губки надувая. Пока он отвлекся, не понимая парня, Чонин все же поднял голову, но веснушчатый вовремя припечатал его к кушетке. — Да чего ж тебе не лежится? Наш травматолог тебя зашьет, он хороший, — почти всегда – добавляет в мыслях, пожимая плечами. — Ты чего врачей боишься, что ли? — Да... — тихо тянет Чонин, будто стыдясь собственного страха, который въелся в его душу из-за неприятного детского воспоминания. — Ну ничего, он у нас добрый, твоего возраста. Так, а пока мы едем, скажи-ка мне какой сегодня день, — парень улыбнулся и достал фонарик, проверяя зрачки. От неприятного света, Чонин увильнул, но фельдшеру хватило и той секунды. — Восьмое февраля. Слишком теплый февраль... — грустно заметил парень, скрещивая руки на груди. — А зовут тебя как? — Ян Чонин. — Приятно познакомится, я Феликс. Можно Ёнбок, если так удобнее. — Феликс? Что за имя такое? — Ян усмехается, разбивая в голове имя по слогам. — Не местное. Я с Австралии приехал. А мы, кстати, тоже приехали. Карета скорой заехала в ворота местного травмпункта и Феликс вместе в другим парнем вынесли Чонина на носилках. Он не чувствовал боли в ноге, ибо, как сказал Ликс, ему ввели обезболивающее, но жаль, оно не было чудо средством, которое заживило бы все его раны. Душевные в том числе. — Привет, а Хёнджин у себя? — спросил Феликс на регистратуре, пока Чонину разрешили пересесть в кресло. — А он сегодня ушел раньше. Его Ким заменяет. Судя по лицу Феликса, он такого услышать не ожидал. Его брови взлетели вверх, а глаза напоминали глаза перепуганного оленёнка на дороге в свете фар. Он забарабанил пальцами по стойке, закусывая губу, когда все же перевел взгляд на Чонина, который засмотрелся на стенд, подпирая голову рукой. Выглядел он спокойно, чему фельдшер радовался, но он не знал, что сейчас сердце Яна стучало так сильно, что он думал взорвется. Как бы сердечный приступ не словить. Слава богу, что он в больнице. Хотя, именно это и причина волнения. Не любил он это все, ой как не любил. Люди в белых халатах, и если некоторые просто тыкают в других иголками, то другие любят копаться у тебя в голове и смотреть на сумасшедших, третьим нравится резать, вскрывать, колупаться во внутренностях, четвертым, смотреть как льется кровь из колбочки в колбочку, пятые, слушать как хрустят кости, а шестые вообще рады тебе в трусы залезть! И это он еще не всех вспомнил. Ладно, он взрослый человек и понимает, что без врачей и медицины миру настал бы конец, но в больницу он не ногой. А все из-за того, что когда-то, будучи маленьким, он сильно заболел, бегая с расстёгнутой курткой зимой. Так и загремел с пневмонией. Медсестры тыкали иголками, дядьки в белых халатах спрашивали где болит, а потом давили туда, тетки с беретами кормили невкусной едой, короче ужас сплошной. — Ну, немного планы поменялись, — выдавил улыбку Феликс, вырывая из мыслей. — О, меня не будут шить? — Будут. Заштопать тебе надо, Чонин, а то капец ноге будет: загноится и отпадет. Ну, блять, еще один врач года – думает Чонин, вздыхая. Да, он уже не маленький, на такое не поведется, но он возмущен, ибо понимает, что парень такое какому ребенку сказать может. И все – травма на всю жизнь! — Ну, так а что изменилось-то? — Я то думал отвезти тебя к врачу-милашке, который конфетки дарит и в лобик целует, хотя маску не снимает день на пролет, но... — парень почесал затылок, путая пальцы в соломенных волосах. — Он домой ушел из-за семейных обстоятельств. И за него другой. Нет, он тоже очень хороший, — на вдохе произносит Ликс, будто оправдываясь. Чонин глаза щурит, смотрит на фельдшера. Не верит. Как-то лицо Феликса сильно порозовело и глаза постоянно отводит. Чонин психологию и язык тела изучал, не надо тут ему лапшу на уши вешать. — Ну короче сам все увидишь, — махает рукой он и везет Чонина вглубь больницы. Они выезжают на улицу, видимо чтобы скоротать путь и не объезжать весь корпус по кругу. Совсем скоро они оказываются около одноэтажной большой пристройки с синей табличкой "Травмпункт". Парни заходят внутрь и почти сразу видят белую дверь с именами докторов-травматологов: "Хван Хёнджин" и второй, ниже "Ким Сынмин". Если Чонин правильно расслышал, доктор Хван ушел и на конец его смены пришел Ким Сынмин. Имя звучит по-доброму – подумал Ян, но стоило ему опустится взглядом чуть ниже, как он понял, что так пытался оправдать Феликс минутами ранее. Ведь на бумажке в клетку, приклеенной на скотч, было написано: "Если у вас не выпал глаз, не оторвалась нога или рука, нет кровотечения, ТО СНАЧАЛА ИДИТЕ НА РЕГИСТРАТУРУ!!!". — Ох, боже, опять он за свое, — вздыхает Феликс, срывая бумажку и открывая двери без стука. — Кто там, стучать не учили? — раздается недовольный, но до чёртиков красивый голос из глубины кабинета. Чонин аж дыхание затаивает, потому что хочется услышать этот голос еще раз. Как можно быть врачом и иметь настолько мягкий, почти убаюкивающий голос? Несовместимые вещи... Нет, правда не совместимые. Голова от такого контраста идет кругом. Слова, звучащие этим голосом, кажутся чем-то слаще меда, но таким же липким, что не отпускает и хрен его отмоешь. Слишком... очень слишком красиво. — Не учили! А тебя не учили, что нельзя пациентов с травмами текстом посылать нафиг даже на порог не впустив? — возмущается Феликс, увозя Чонина в теплую комнату, где была мягкая кушетка, а рядом передвижной стол на колесиках с приборами, на которые Яну страшно взглянуть. Ведь там и скальпели, и крепежи разные с ножницами и иголками. Металл их холодный, как и сердца у врачей к которым он привык. — Учили конечно, — в голосе слышится улыбка, а после нее – шаги. И вот Чонину опять страшно. Может еще потому что он интроверт, так еще и социофоб, так что видеть и знакомиться с новыми людьми ему в принципе некомфортно. Он дыхание затаивает, поднимая голову и вместо простого взгляда, начинает пялится, как маленький ребенок на задачу по математике с сотнями корней и странных букв с цифрами. А все потому что перед ним появляется не какой-то там мужчина средних лет, который пугает серьёзной физиономией, а молодой парень его возраста, с крашеными персиковыми волосами, что напоминали апельсиновый сок с клубникой. Глаза у него были цвета орехов, а черты лица мягкие, словно карамелью вылитые. — Упс, — усмехается тот, но не зло, а скорее удивленно, — Дырка в колене. Ничего, подлатаем. А в улыбке прозрачные кварцевые брекеты. А в смехе вся красота звуков. Людям нравились симфонии, оркестры, что писались годами, а Чонину лишь бы этот смешок слышать в наушниках на повторе. Он не мог быть врачом - Чонин был уверен. Медбрат какой, или интерн, но не врач-травматолог. Его за щеки милейшие взять хочется и притянуть к себе, заглядывая в глаза в поисках золотых звезд. — Карточка есть? — интересуется он и падает на мягкий стульчик. — Неа, — тянет Феликс. — Я его на скорой забрал. Ну, завели просто запись на регистратуре. — А говорил на двери бумажка нужна, — лишь ухмыляется доктор Ким и берет запись у Ликса. Пару минут смотрит в нее, потом тянется за маской в тумбочке и надевает перчатки, обрабатывая руки в антисептике. Неприятный запах спирта заполняет комнату, а Чонин все молчит. Он поражен – это все что он понимает. В голове, где-то на задворках сознания теряются мысли, в которых отпечатывается этот Ким. — Ликси, будь другом, вколи-ка ему наркоз. Мой анестезиолог смылся в унитаз. — Он убежал, используй правильные слова. Ким передразнивает, кривляясь, пока пишет что-то в записях, а Феликс подходит к столу, доставая пару перчаток. — А может не надо? — наконец-то говорит Чонин, складывая руки на груди. — Хочешь так зашивать? — кидает через плечо Ким. — Без проблем, если дергаться не будешь. Злюка – бурчит в мыслях Чонин, а сам сдается, пересаживается на кушетку, укладываясь на спину, а Феликсу дает вколоть в ногу наркоз. Он иголок боится, холодного металла на коже тоже. Ногти надавливают на предплечьях полумесяцы ногтей, а он пытается думать о чем-то хорошем. Хотя в жизни его пустота, приходится копаться долго, дабы вспомнить что-то кроме банальщины. А к этому времени, оттолкнувшись ногой от стены, к нему на кресле подъезжает Ким, явно в хорошем настроении. На носу маску поправляет, явно усмехаясь и, глазки сощурив, спрашивает: — Рассказывай, как так получилось. — На велосипеде сбили, — скованно отвечает Ян. — М, скукотища. Я думал ты тут мне расскажешь героическую историю, что ты девушку от ограбления спас, а тебе за это в ногу стрельнули. — Сынмин, болтай поменьше, — пинает врача в плечо Феликс. — И мне пора, держись, все хорошо будет, — парень говорит на ухо Чонину и, помахав на прощание, уходит. Чонин четко разграничивал врачей, медсестёр с медбратьями и фельдшеров. Но вот Ким Сынмин был особенным. Он был врачом, но... другим. Его лицо не было серьёзным, голос не был грубым, Чонин потерялся. — Чувствуешь? — спросил Сынмин, видимо прощупав ногу. — Нет. Доктор в ответ кивнул, потянувшись за чем-то на столе. Почему-то Чонин не боялся. Его детский страх атрофировался, на замену пришел детский интерес. Он наблюдал, как Ким обрабатывает рану, как тянется за инструментами на столе: ножницами, клипсами и иголкой с ниткой. Но взгляд дальше не вел, ведь знал, что страх крови не победит. Он касания не чувствовал, а хотелось бы. Вовсе не боль, нет, а именно касание. Касание мягких пальцев, дыхание на колене, теплые руки. Странно все это было. Весь день странный. А все дело в этом Ким Сынмине, который выбил все из колеи, заставил думать по-другому, сбил всю стереотипность своей красотой и неоднообразностью. Он был ярким пером среди черной ткани, падая у ног Чонина. Он не был таким как другие, почему-то от этого хотелось болеть. Ломать ноги, руки, раниться всегда, лишь бы он тебя лечил. Зацепил. — А как тебя сбили-то, что ты чуть колено не раздробил? — немного задумчиво и обеспокоенно спросил Сынмин. — Я влетел в лавочку в центральном парке. Потерял сознание из-за вида крови. — Тебе нельзя будет ходить много дня два, хорошо? Есть кто-то, кто мог бы тебя забрать? — в мягком голосе слышалось столько заботы, сколько он от родителей не слышал. А Чонин задумался. Он не хотел никому звонить, хотел побыть один. — Я на такси поеду, — остаточно ответил он, смотря в потолок. Сынмин ничего не ответил, хоть и замер на момент. Чонин все думал, чего Феликс так боялся. Ведь Ким Сынмин показался Чонину хорошим. Да, он не знал его, как человека, не знал его интересов, вкуса, отношения к другим людям, но он знал, что это первый врач в его жизни, которого он не боялся. Сынмин заставлял к себе тянутся: к персиково-апельсиновым волосам, что почти пахли цитрусами, к милой левой щеке, вглядываясь в большие глаза. Но внешность может быть обманчивой. Чонин это знал, на себе ощутил. Ведь кого только не встретишь, работая учителем младших классов. — Все, готово, — улыбнулся Ким сквозь маску. — Скоро как новенький будешь. Правда, шрам останется. — Не первый, — в голос подумал Чонин, приподнимаясь на локтях. Кинув еще один взгляд на своего травматолога он заметил одну яркую деталь. В буквальном смысле яркую, ибо с-под рукава врачебной футболки-рубашки выглянула татуировка на бицепсе. Татуировка радужного флага. Простые радужные линии, обведенные черным контуром. Работа аккуратная, на языке сразу появлялось слово: милая. — Красивая татуировка, — сорвалось с губ Яна, хоть он и не хотел этого говорить. — Правда? — почти вздрогнул Сынмин, кидая взгляд на свою руку. — Никому не нравится. — А тебе? Нравится? — Нет. Пациенты плохо реагируют. Я буду ее выводить. — Люди плохо реагируют даже на дождь, чего еще от них ждать, — буркнул Чонин, обуваясь и на миг задумываясь. — А чем проявляется? Ну, если не секрет, прости, если прозвучало бестактно. — Вовсе нет, — пожал плечами тот в ответ. — Самый частый вопрос, это "кто сверху?". Вот это бестактно. — А ты говори им "Господь Бог" – не прогадаешь. Сынмин рассмеялся, потому что не ожидал такого комментария. Доброго, но в то же время колкого комментария. Чонин и не знал, что на самом деле он был колючее любых железных иголок на столе Сынмина. Только вот сам Сынмин любил кактусы, любил колючие пледы и, похоже, характер Чонина. — Да ну в смысле нету свободных водителей? — на эмоциях выпалил Чонин, пытаясь заказать такси. А Сынмин замер, поджимая губы. Он поднял руку, устремляя взгляд на наручные часы. Парень часто теребил кожаный ремешок, из-за чего тот был на грани смерти, весь рассыпался и рвался. Нужно покупать новый. Ему правда было проще купить новый ремешок, чем часы, потому что это все, что осталось ему от отца. А причиной того, что любимого родителя нету больше в его жизни, скрывалась где-то глубоко, а может и на поверхности... в цветных красках сделанной по глупости татуировки. — У меня смена закончилась, — все таки решился сказать он. — Могу отвезти куда надо. — Я... — Чонин смутился, от чего кончики ушей покраснели. — А я не помешаю? Тебя же дома ждут. — Кто меня там ждет? Даже собаки нет. — Когда день рождение? Подарю, — а Чонин все не терял позитивного настроя. — Тридцатого февраля. Так, я переодеваюсь и едем. Отказы не принимаются. — О, февраль? Тридцатое скоро, — сначала обрадовался Ян, но через миг до него дошло, что над ним нагло прикололись. — Ты серьёзно? Эта шутка старше меня лет на десять. Из соседней комнаты, приемной, послышался смех, настолько яркий и звонкий, что хотелось забыться в этом звуке. Сынмину надо в певцы. Срочным образом.

***

Парень ушел в раздевалку, оставляя Чонина наедине. Мысли быстро вернулись, но в них теперь было совсем другое: в них был доктор Ким. С апельсиновыми волосами. До того апельсиновые, что захотелось апельсинового чая. Черт, а Чонин так и не допил свой чай дома. Остыл уже. Чонин не любил холодный чай, да и с цитрусами тоже не очень, но апельсина захотелось сильно. Потому что у Сынмина цитрусовые духи.

***

На парковку Сынмин вывез Чонина еще в кресле. Он строго настрого запретил ему ходить без костылей два дня. Выписал справку на работу, что его конь педальный сбил и ему надо больничный на неделю, посадил в свою машину и повез домой. И в машине у него тоже пахло цитрусами. Они дурманили голову, словно сильная кислота, пока Чонин мог получше разглядеть Сынмина вне работы. А ведь волосы у него правда были нежно-оранжевыми, теперь с бежевой заколкой, потому что волосы мешали за рулем. Джинсы, футболка, куртка – такой простой, но такой особенный. Он спрашивал как Чонина в школу занесло. Тот сделал вид, что ему двенадцати кругов ада мало было и он вернулся на повторный срок. А еще ему анекдот в детстве очень нравился: учитель – офигенная профессия. Каждые сорок пять минут в жизни перемены и каждый день пишешь на доске – классная работа! Да, старый, но, черт, такой реальный. Чонин повелся, поверил анекдоту и пошел в педагогический, чтобы пять дней в неделю почти круглый год видеть маленьких чертёнков, как он понял позже, и мотивировать их на создание светлого будущего. Доигрался, светлое будущее сам вряд ли сотворить себе может, а сейчас он сидит в машине почти незнакомого ему врача, пока тот рулит, сосредоточено глядя на дорогу. — Так, а дальше куда? — вдруг растерялся доктор, перед перекрестком. — Вот там направо, — Чонин указал пальцем во дворы, где была парковка. Он судорожно надеялся, что лифт в его доме не сломался, как делает это всегда, потому что на шестой этаж он так не доковыляет. На улице поднимался ветер, а с кресла Сынмин, выходя и помогая Чонину стать на больную ногу. Да, болела она не сильно, но идти он мог только сильно хромая. Сынмин ему с багажника костыли достал, закрыл машину и улыбнулся, с блеском в глазах спрашивая: — Можно проведу? А то вдруг упадешь. Этот жест показался Чонину настолько милым, что щеки тут же покрылись жарким румянцем, а улыбка оголила ряд зубов. Он кивнул, подходя к подъезду. Лампочка на стене как обычно мигала, окуная в атмосферу триллера, соседи уже неделю просят консьержа ее поменять. Когда-то ее кто-то да поменяет. И его молитвы были услышаны, ведь лифт работал. Шестой этаж, дверь, взгляд в глаза напротив. — Хочешь чай? Или кофе. Можно пиво, — на выдохе спрашивает Чонин, потому что понимает не только сердцем, а и головой, что хочет, чтобы Сынмин остался. — Чай, — а тот в ответ улыбается, не борясь с улыбкой, которая появляется только при одном виде на лисьи глазки. Чайник, заварка, сахар. Нет, Сынмину чай без сахара. И со льдом. Он любит холодный чай. Да, ему кипяток по легким не нужен, что бы согреться, его греет улыбка и неловкие рассказы о сегодняшнем дне парня, который по колену пальцем сквозь ткань штанов домашних водит, получая от Сынмина по руке за то, что швы трогает. Джинсы его полетели в стирку, ибо все в крови, а потом, скорее всего, пойдут в мусорник, потому что рваные, а может на верхнюю полку шкафа к вещам, с которыми расстаться трудно. О чем-то напоминают. Джинсы будут напоминать о Сынмине. Но... если судьба, то зачем ему напоминание? Он бы хотел, чтобы это было его судьбой, хотел, чтобы Сынмин остался. Но это просто встреча. Просто человек, у которого своя жизнь, работа, привычки, машина, любимые напитки, фрукты и цвета, своя татуировка, которая дала Чонину какую-то радужную надежду. Надежду на судьбу. — Если что, я на связи. Не вздумай бегать, — пригрозил пальцем Ким, стоя на пороге, суя руки в рукава куртки. Минуту назад он вручил Яну свою визитку, немного нервно прося назвать его просто Сынмин. Это уже что-то – думал Чонин, потому что в голове хотелось перекрутить имя на ласковое "Минни", что остается на губах вкусом зеленого чая с нечисленным количевством сахара. Закрыв дверь за гостем, парень облокотился на нее спиной. День больше не казался серым, не казался обычным. Да, это правда был его лучший день рождения, несмотря ни на что.

***

Неделя – ровно столько предстоит ему просидеть дома. Его интровертный характер ликовал, скрытая душа расцветала при мысли, что он останется с книгами, сериалами и чаем наедине. Хотя, Сынмин сюда бы тоже вписался, описывая одно из излюбленных авторами романтики слово: интерес. Может и... влюбленность? Но думать об этом некогда. Нужно завтра рано с утра отправить директору школы справку, позвонить сказать что его, как выразился Мин, конь педальный сбил и так далее. Сказать, что его не будет, что малышам нужна будет замена.

***

Он Сынмину не звонил, потому что нога не болела, все было в порядке. Но набрать заветный набор цифр на визитке хотелось страшно, но вот повода он не придумал. Сказать что плохо? Не вариант, все же хорошо. И идей в голове не было, так что заветный номер остался лишь частью белой карточки. Хотя, ровно до одного момента, когда вечером, ближе к шести, Чонин как обычно собирался смотреть очередную серию сериала. Прерывался он только на другие скучные задания, по типу уборки и приготовления ужина. Иногда читал, делал что-то по работе, хоть в целом чаще всего бездельничал. Но все его планы прервал звонок в дверь. Парень застыл как вкопанный, гостей он не ждал. Может соседям что-то нужно? Или газовая компания счетчики проверяет? Десяток предположений оказались неверными, потому что за дверью стоял совсем молодой парень, явно подрабатывал курьером. С цветами и бланком в руках. — Добрый вечер! Это Вам, распишитесь пожалуйста, — улыбнулся паренек, протягивая цветы, а после бланк. Не этого ожидал Чонин. Небольшого букета гипсофил у себя в руках и ручку, которой он быстро накалякал роспись. — Спасибо, но... кто отправитель? — все же спросил он, немного смущаясь. — Там есть записка в букете. Хорошего дня! Парень убежал вниз по лестнице, видно у него еще много доставок, а Чонин сразу запер дверь и принялся рыскать меж бутонами, вытаскивая маленькую, сложенную в двое бумажку.

"Привет, как ты? Надеюсь ты любишь цветы. Не подумай, я не имею ничего в виду, просто подумал, это может поднять тебе настроение. Выздоравливай:)

Сынмин"

У Чонина на лице улыбка до ушей и щеки красные, в цвет его красного худи. Ему цветы не дарит никто, только дети на праздники и сейчас он бежит ставить их в вазу в комнате, чтобы любоваться пока те не завянут. Он сделает все, чтобы они не вяли как можно дольше. А вообще, в каком смысле "я не имею ничего в виду"? Чонин хочет, чтобы имел в виду. Хочет, чтобы это было жестом симпатии. Как это "ничего". А может правда Сынмину просто важно состояние пациентов? И что он дарит каждому цветы? - проносится в голове у Чонина, от чего он встряхивает головой. Ким все же таки не знает, что Чонин вовсе не против мужской компании. Не знает, о чем парень думал все эти дни. А думал он о его апельсиновых волосах, о смехе и очаровательных глазах, и улыбке, о губах, на которых хочется оставить легкий поцелуй, чувствуя кислые цитрусы, о шее, на которой хочется оставить пятна, о татуировке, которая дала Чонину надежду, о мастерских руках, которые зашили его рану и что эти руки могли бы с ним сделать... Так стоп, куда это его понесло. Парень хлопает себя по щекам, дабы отогнать нахлынувший хорни вайб и идет допивать чай, который уже остыл. Опять. Но чай это одно, а позвонить Сынмину хочется сильнее, чем расцеловать его шею и лицо. Так что наконец-то заветные цифры отражаются на экране его телефона. — Алло? — слышится мягко на том проводе. — Здравствуйте доктор Ким, — специально официально обращается Ян. — Сынмин я, Сынмин, — смеется он глухо, — Привет, Чонин, ты как? — Хорошо. После цветов еще лучше. Ким усмехается, явно смущаясь. Он сам не знает зачем это сделал, желание взяло верх. А Чонин чувствует смелость, будто в чашке его вовсе не чай, а что покрепче. — А ты знал, что на языке цветов гипсофилы означают желание встретится? — Что, правда? — Ладно, нет, я сам это придумал. Мне на работу завтра, не знаю будет ли время, да и ты загруженный врач. Но я был бы не против встретится. Чонин не видел как широко улыбается Сынмин, как алеют его щеки и как он мнет пальцами край домашней футболки, сидя на диване, будучи абсолютно счастливым. — Я сделаю все, чтобы увидеться. Куда ты хочешь? Можем пойти куда угодно. — Что, на свидание меня зовешь? А как же "я не имею ничего в виду, просто хотел поднять тебе настроение"? — издевается Ян, протягивая слова. — Ты первый начал, — по-детски возвращает Ким, чувствуя, как тело горит, а душа ликует. — Ладно, сдаюсь. Пойдем в кино? Там как раз премьера новых фильмов. — Когда ты завтра освобождаешься? — Где-то в три. Учебный день у маленьких заканчивается в двенадцать, но там еще дела будут, так что думаю в три как раз закончу. — Тогда я за тобой заеду. Или лучше вечером? — Вечером народу будет куча и холодно. Давай днем, если ты свободен. — Завтра я не работаю, так что да. — Тогда буду ждать. — И я, Чонин. Хорошего тебе вечера. — И тебе. Улыбка. Его улыбка порождает улыбку в Чонине, даже если он ее не видит. Его маленькая надежда оказалась реальной.

***

— До свидания, сонсенним Ян! — говорили дети своему учителю, уходя с родителями. Оставалось всего несколько детей, школа гудела на перемене, но все вдруг стихло, когда в проеме Чонин увидел его. Глаза инстинктивно взглянули на настенные часы и до его прихода оставалось даже больше трех часов. — А ты чего тут делаешь так рано? — оторопел Чонин, подходя к Сынмину ближе. — Ну... — тянет тот, так и не заканчивая. — Хён! — раздается радостный вопль сзади и на Кима летит один из младшеньких. — Я так рад тебя видеть! Ты так давно домой не приходил. Хён? - проносится в голове у Чонина. — Привет, мелкий. Мама занята, вот меня и отправила. — А ты знаком с сонсеннимом Яном? — интересуется брат, смотря на обоих. — Да, я его лечил, когда сонсенним Ян попал в больницу из-за коня педального. — Нам было так плохо без вас, сонсенним, — хмурится мальчик. — Нам дали плохого учителя на замену и мы так скучали. — Обещаю больше не пропадать, — улыбается в ответ Чонин, пока Сынмин стоит рядом довольный как щенок. Когда мелкий оказывается впереди, выходя из класса, Сынмин кидает на последок: — Не бойся, за тобой тоже вернусь. Подкол засчитан. — Хорошо, — усмехается Чонин. — Буду ждать. Вот это да. До чего же мир тесен... Чонин еще минуту стоит около дверей, удивляясь такому совпадению: его ученик оказался братом парня, который поселился в его мыслях. Забавно даже.

***

После работы он выходит на парковку, ища глазами знакомую машину. Она затерялась среди похожих между собой автомобилей, но Чонин довольно быстро узнает черный бампер в ряду с другими. Он подходит, открывает двери и, усаживаясь, сразу видит мечтательную улыбку. У Сынмина снова заколки в волосах и персиковый румянец на щеках, а глаза блестят так красиво, будто он хранитель звездного неба. — Я тоже рад тебя видеть, — перебивает идиллию Ян. — Да, знаю, я хотел украсть тебя еще три часа назад. Не сильно устал? — Нет, честно говоря, дети обычно выматывают, но не сегодня. — Тогда сразу в кинотеатр? Или хочешь переодеться? — Хочу. Давай заедем ко мне. Сынмин кивает, заводя машину. Они быстро выезжают на дорогу, благо школа, где работал Чонин, была вовсе не далеко от его дома. На этот раз Сынмин отказался от чая, так что младший пошел сам. Но вовсе не в том было дело, а в том, что Ким подметил через дорогу цветочный магазин. Ему точно хватит времени купить красивый букет. Выглянув в окно заднего вида, и удостоверившись, что Чонин ушел, он, закрыв машину, сразу идет в магазин. Чонин любит цветы, от этого на душе Кима почему-то становилось тепло. Ян ассоциировался у него с гипсофилами, поэтому он и прислал вчера именно этот букет. Эти цветы утонченные, маленькие, такие же как и сам Чонин в своей нежности. — Здраствуйте! Вам что-то подсказать? — спрашивает милая девушка, вставая из-за стола. — Здраствуйте, — улыбается Сынмин в ответ. — Мне нужен ваш совет... Что лучше подарить человеку, который нравится? Девушка сразу засияла, воодушевившись: — Если вы малознакомы, но хотите показать свою симпатию, можно подарить лаванду, — она указала на большую вазу с красивым букетов очаровательной лаванды, но Сынмин задумался: — А что если... на языке цветов сказать, что человек уникален и я хочу отдать свою любовь ему, даже если это невзаимно? — Хм, это довольно интересно, — прижмурилась девушка, поджимая губы. На миг она заглянула в блокнот, что лежал на столе, несколько секунд ища что-то на страницах. — Я думаю вам подойдет лилия. Это нежность и честность чувств, которые не нуждаются в причине, ибо они есть и будут всегда. — Тогда букет лилий, пожалуйста. Девушка широко заулыбалась, собирая в красивую нежно-фиолетовую бумагу большие цветы лилий. Сынмин благодарит и прощается, быстро возвращаясь в машину. А через минуту и Чонин падает обратно на кресло, но уже не в костюме, а в серых джинсах, футболке и легкой куртке. Ким и секунды не ждет, а сразу тянет руку с букетом вперед, что Чонин почти теряется носом среди лепестков. Парень резко отпрянул от неожиданности, но в следующий миг, осознав происходящее, лениво, но мило улыбнулся, на выдохе проговаривая: — А ты мог мне их подарить десять минут назад, что бы я их в воду дома поставил? — Неа, — лыбится Ким. — Пускай украшают тебя весь вечер. Чонин берет букет из рук доктора, проводя пальцами по тонким лепесткам. — Лилии мои любимые цветы, — признается. — Что, правда? — Да, поэтому мне очень хочется тебя поцеловать, — он стесняется, но все равно смотрит Сынмину в глаза. — Мне нравится эта идея, — лыбится тот в ответ. — Но с брекетами целоваться неудобно, а снимают мне их через три дня. Подождешь? — Да хоть вечность, — шепчет Чонин, наклоняясь ближе. — Но взамен я требую поцеловать твою левую щеку. — А правая чем тебе не угодила? — Левая такая милая, устоять не могу. Сынмин смеется, но голову поворачивает, подставляя левую щеку, на которой Чонин сразу оставляет невесомый поцелуй. Еще момент они смотрят в глаза друг другу, желание прямо сейчас впиться в розовые губы зашкаливает, но Сынмин дразнится, отстраняясь. Эх... придется подождать Чонину три дня.

***

Фильм, на который они пошли, оказался грустным. Чонин изо всех сил пытался казаться сильным непреклонным мужиком, но слезы предательски покатились по щекам на самом грустном моменте. Главные герои так и не смогли полюбить друг друга по-настоящему. Завидев мокрые дорожки на румяных щеках, Сынмин даже беспокоится, от чего выражение его лица напоминает милого щеночка, а глаза так вовсе сводят с ума. Он тянется к лицу младшего, вытирая большим пальцем глаза и щеки, после прислоняясь губами к соленой коже. Из зала Чонин выходил грустным, с припухшими глазами и красными щеками. Но зато в объятьях Сынмина. Старший переплел их пальцы, скрепляя в замок. Чонину в объятьях Кима было комфортно, словно под пледом; старший массировал тонкие руки, перебирая пальцы, пока Ян грустный лежал головой на его плече. Сынмину вовсе не казалось это чем-то неправильным, ему было так хорошо с Чонином, который казался таким маленьким. — Прости... — наконец-то заговорил младший, его голос был сиплым. — За что? — удивился Сынмин, глядя на Яна. — Расплакался как девочка. От этих слов у старшего на лице расцвела улыбка, он покачал головой, кладя руку на мягкую щечку, заставляя Чонина поднять взгляд. — Слезы показывают, что мы люди. И это было правда грустно. У них было бы такое будущее. Эх... — вздохнул он, вновь беря руку Чонина в свою. — До скольки ты работаешь завтра? Хочешь сходим на колесо обозрения. — Ни за что! — резко оживился Чонин. — Я боюсь высоты, я глаза открыть не смогу. — Хорошо, куда ты хочешь? — Я редко выбираюсь из дома. Сходим в комнату страха? — Ах, значит высоты ты боишься, а комнаты страха нет? — Там весело! — смеется Чонин, сильнее скрепляя их пальцы в замке. — Хорошо. Ты слышал про новый сектор к комнатами страха и лабиринтами, который открывается на аттракционах в четверг? — Да, мы обязаны сходить. А еще тебе к тому времени снимут брекеты, — двухзначно улыбается Ян, смотря то на губы Кима, то в глаза. — Да, именно, — так же улыбается Сынмина, подвигаясь ближе. Дразнит зараза. — Тогда в четверг идем в комнату страха.

***

Чонин с детства любил комнаты страха, так что пока Сынмин подпрыгивал от каждого шороха, Ян, улыбаясь, шел дальше. Его радовало две, нет, три вещи: адреналин в крови, то что Сынмин с ним, а еще то, что ему сняли брекеты. Он говорит, ему без них жутко некомфортно, навязчивое чувство, что чего-то не хватает. Хотя Чонин не знает, что Сынмин уверен, что стоит ему поцеловать Яна, то все сразу станет лучше. А ведь и вправду так хочется обнять и зацеловать до смерти. Сынмин за руку Чонина хватается, ибо до смерти испугался упавшего с потолка скелета. Он еще секунду стоит перед костяшками с глазами размером с орехи, будто в обморок падать собирается. Чонин выходит из коридора почти в припрыжку, пока Сынмин тащится на ватных ногах. Нет, это не для него. В следующий раз он заставит Чонина пойти на колесо обозрения. Они садятся на лавочку, уже почти стемнело, ветер прокрадывается под куртку, обжигая кожу. Пальцы переплетены, голова Чонина у Сынмина на плече, мыслями где-то далеко. А Ким оставляет на макушке мимолетный поцелуй, от чего младший поднимает голову, будто чего-то ожидая. А Сынмин понимает, на губы мягкие поглядывает, накрывая их своими, совсем не спеша, чувствуя, как сердце окутывается теплом, кожу опаляет горячее дыхание. А у Чонина в голове лишь запах цитрусов, они пьянят. Заветный поцелуй дарит им эмоции, что метаются в теле, норовя взорваться. Губы у Сынмина теплые, мягкие, даже без ранок, с вишневым тинтом, немного липкие от того, но сладкие. Отстраняться не хотелось совсем, никогда Чонин еще не чувствовал такого желания кого-то поцеловать. И все остальное становилось неважным, его мир покрывался краской вишневого тинта, пока Сынмин отвечал ему на поцелуй, отстраняясь лишь на миг, что бы воздуха побольше вдохнуть и назад припасть к таким мягким розовым губам. Это страшнее любого наркотика. Потому что это судьба. Теперь Чонин точно всегда будет забывать о чае, думая только о следующем дне, когда он сможет целовать Сынмина опять.