The tenderness that he inhales with his exhalation.

Лежать на сугробе приятней, чем вновь ощущать удары по лицу. Он вспоминает минутные флэшбеки, пока снежинки вновь попадают на отрастающую челку. Хотелось улыбнуться, но мышцы не слушаются, получается лишь смотреть в черноту, что подгорала белыми снежинками. Они ослепляли, вводили в транс. Все внимание сосредоточено на них. Приятно ощущать лужицы растаявших подруг на щеках. На них как раз расцветает новый бутон синяков. Отец не сдерживался, чуть ли не тянул в спальню, где он бы пошел во все тяжкие. Повезло лишь в том что пьяный бред закончился, как и начался. Он успел надеть свой порванный пуховик с готовым набором для побега в карманах, в виде телефона пачку батареек и плеер с поломанными наушниками, пачкой сигарет с парой купюр внутри. Он не курит, лишь держит в виде кошелька, так проще, да и отец не проверяет. Летние кроссы уже промокли, но дискомфорта не было. Ощущения привычные. Он выдыхает болезненный стон, под рукой уже подрагивает все, пора бы встать, но так не хочется. Снег кружит сильнее, глаза уже не фокусируются на них. Перед ним лишь белая пелена. Сонливость потихоньку овладевает, но нельзя. Надо хотя бы пальцем шевельнуть, этого хватит для пробуждения. Транс приятен, наверное, больше чем спать в заброшках. Уже январь, новый год был дня три назад. Он встретил его в очередной компании бомжей, сегодня они в другой части города, перемещаются как эмигранты, он не ищет встреч, навязываться плохо. Хотя женщина была к нему добра и была готова принять в свое «семейство». Ему не хотелось тревожить никого. Проще так, без связей. А началось все лишь с легкого разговора с родителями о парне из параллели. Он красив, начитан и всегда поддерживал его. Да, он таял перед ним, как перед какао с маршмелоу. Вот только неодобрение чувствовалось напряжением, словно сливки. Первый удар был не ощутим, лишь разрывал душу. Каждая струнка внутри дрожала, разрываясь очень медленно, особенно когда глаза родителей холодели с каждым днем. Невыносимая пытка, хотелось сожрать себя, лишь бы понять, что с ним не так. Его тогда не выгнали, лишь напомнили, чтобы рядом тот парень и не стоял. А он закрылся, учеба пошла хуже, уход на дистант и постоянные разговоры о неправильности. Его семью вряд ли вообще можно было бы назвать христианской, скорее патриархальной до максимальности и тотальным контролем над всеми аспектами жизни. Наверное, первый уход был через полгода, когда он встретился с бывшим другом на улице по пути в библиотеку, скоро должны были начаться экзамены, хотелось подучить. Он не навязывался, беседа пошла сама. Ему было хорошо, пока под руку его не повели за чашку чая. Он тут же заметил их машину, хотелось сбежать. Он это и сделал, не появлялся два дня, голод вернул обратно. Трудно выжить, он осознавал, что должно было последовать после возвращения, жаль что ему было не до работы, его бы и не взяли слишком мелкий. И вот он стоял на пороге, ключи ломались об стену. Холодные яростные глаза, и он, старавшийся все время смотреть на потрескавшийся потолок, каждую трещинку, ища в них себя. Первое серьезное избиение и домашний арест. С другом они даже не виделись, ему было сложно не быть под зорким взглядом родителей. Отец будто держал поводок с ошейником на расстоянии с названием «удушение». Любой выход из системы удар под дых. Он смирился на год, сдал экзамены и перешел в другую школу. Там доучился и пошел в рядом находившийся универ, там есть надзиратели в числе друзей отца. Тотальный контроль, ошейник еще сильнее сдавил горло. Наверное, это и способствовало новому побегу. Он прибежал к нему, выплакался, попробовал то, что желал и тут же был выброшен из теплой квартиры. Бывший друг горько смотрел, когда его губы только что ласкали его, руки трогали плечи, и хотелось утонуть в теплоте. Теперь и этого нет, друг лишь попробовал, не захотел повторять. Глаза так же охладели, даже быстрее, чем у тех же родителей. Горькая усмешка и ненависть. Дверь закрылась. Поддержки больше лучше не ждать, тогда он в первый раз и побежал к местным бездомным. Они приняли косыми глазами, похлебкой из всего прогнившего, но теплого. Он тогда ходил сам по себе дней пять, голодный и готовый вернуться обратно. Но так он прожил еще около пару дней, пока его новые приятели не решили переместиться. Он понадеялся на любовь домашних. Но был полный игнор. Душ, работа, сдача сессий. Трудные года и избиения с некоторыми попытками, как суицида, так и бежать. Это сложно без подушки безопасности. Он уже начал копить, год не сбегал, терпел и возвращался. Последней попыткой будет через полгода, доучится, забрать накопления и сбежать так далеко, как можно. Чтобы ошейник порвался и не дал найти сбежавшую псину. Глаза слипаются, палец так и не пошевелился, белая пелена становится гуще, сугроб уже кажется теплой кроватью. Он борется из-за всех сил. Отключается внезапно. Холод пропадает сам собой, когда глаза открываются, снежинок нет. Наверное, снегопад закончился, пока он был в спячке. Только вот куртки не ощущается, как и мокрых кросс. Он поднимается, вокруг темно. Но точно есть окно. Окно во что-то неземное, там все так же снежинки, они до сих пор ослепительны, ярче, чем там, где он находится. Резкий подъем в глазах темнеет, с горла спадывает плед. Но ветра нет, тело в относительном покое, только спазмы в районе головы и живота. Он не ел сутки, как-то не успел с работы. Урчать он давно разучился, зато отдавал сильными спазмами и резкими болями. Но важнее то, что он явно не дома. Отцу насрать, где он, а если бы и был в курсе, где тот лежит, он бы и пальцем не пошевелил. Ради него, хах, быстрее закажет гроб и сам лично потащит закапывать в ближайшую канаву, было бы славно, если бы с гробом, а не просто там как ненужную псину. Итог, он неизвестно где, его кто-то подобрал. Остается лишь надеется, что он не станет жертвой маньяка или не пойдет в сексуальное рабство. Хотя может ему уже не страшно даже. Страннее то, что он ощущает что-то поверх, опускает голову, а там комочек шерсти. Цвет не угадает, света нет, но оно точно живое и мурчит свои колыбельные. Ему хочется расплакаться, потому что любит всех таких пушистых, но ему не разрешали никого заводить. Он, дрожащими пальцами, проходится по боку и тут же меняет положение, существо не противиться. Тянется ближе и пускается под плед. Становится теплее. Сейчас неважно ничего, хочется снова вырубиться и совсем забыться в этих мгновениях, наверное, это самое счастливое воспоминание будет за последние лет пять. Вопросы он не хочет заводить, лишь закрыться, тут и умереть не жалко. Не сыро, пахнет прилично, даже сигареты не чувствуются, вряд ли хозяин ими балуется. Дышать хочется полной грудью, он это и делает. Рядом мурлычет существо, кажется, будто он умер и попал в другой мир, потому что такого тепла он так давно не ощущал. Тепло не только телу, но и душе, внутри хорошо, беспокойств нет. Есть благодать и сонливость. Второе и выигрывает в сражении и через мгновение слышится чужое сопение в тишине. Просыпается так же неожиданно, существа рядом уже нет, сонливость еще мелькает, но он чувствует себя максимально бодрым, он давно так не спал. Резких движений нет, он осознавал все постепенно, рядом шумит телевизор, давно он не слышал чего-то кроме политических каналов, а тут что-то приглушенное, слова не различить, его поглаживают по боку, будто будят, но не настойчиво. Рядом слышится вкусный запах кофе, в желудке пусто уже вторые сутки. Он поворачивается на запах, рядом сидит парень, прямо лицом к лицу. Он смотрит обеспокоено, все так же поглаживает бок и после секундного молчания представляется. Он не думает, что стоит запоминать имя, вряд ли они еще встретятся, так, мимолетная помощь. Парень напротив точно просто добряк на раз. Он не рассчитывает на что-то, улыбается и забирает кружку ароматного кофе с молоком. Тепло, как в детстве, когда готовили любимое какао с зефиром. Даже не заметил, как грустно улыбнулся, сейчас лишь бы заработать на ролтон да кофе растворимый, хоть кипяток не запрещают брать. Да, хочется обратно, где не было первого разговора, чтобы изменит все. Сказать что девочка какая-то смазливая милая, никак не друг из обеспеченной семьи. Хочется туда, в какао и мультики по выходным, либо излить душу, но это совсем будет не к месту. Особенно, когда звук на ящике становится громче, а там оказывается какая-то очередная дорама, что он никогда не мог посмотреть в полной тишине. А тут полный покой, новый знакомый не спешил расспрашивать, а тут и любимец пришел ластиться о уже теплые руки. Кофе закончился так же быстро, как его тут же направили на кухню, через ванную умыться причесаться, посмотреть какой он жалкий на вид. Да щек давно нет, лишь синяк на скуле, она слишком ярко выраженная. Он морщится, даже после хорошего сна мешки остались, что под одеждой смотреть не хочется. Вода прохладная, хороша, щетка любезно предоставлена и даже какие-то крема для лица. Он не будет ими пользоваться, но минимальную гигиену соблюдать считает обязательным. На столе на скорую руку приготовленная яичница, подгорелая, но уже еда. Ест с аппетитом, давно не было чего-то похожего на домашнюю еду, благодарит, когда ставят вторую порцию, не такую коричневую как прошлую. Хочется расцеловать спасителя, но важнее набить желудок. Он этим и занимается, пока где-то рядом посмеивается хозяин маленькой квартирки. Она у него уютная. В теплых оттенках, светло-бежевый линолеум на всех полах, почти желтые, хотя, наверное, уже и от старости обои. В гостиной, где он лежал, был ковер. Вся мебель либо в приглушенных красных оттенках либо коричневых. Даже на вид жарко. Сам парень тоже будто создан для очага. Каштановые волосы, взъерошенные, кучерявые на концах, карие глаза и растянутый белый свитер. Вряд ли он загорал когда-либо. На лицо симпатичный, он бы повелся, от этого легкая улыбка. Его пытаются разговорить. Удается удачно, и через часа два долгих разговоров его уже приглашают сюда жить, конечно, за арендную плату. Он в шоке. Даже щипает себя за руку. Но улыбка напротив дает пощечину. Он тут же встает с места и просит показать выход. Он не пойдет на это, лучше обратно. В сугроб, без надежд. Он не хочет окунаться сюда, это сложно, неизведанное и если привыкнуть будет вообще тяжело вернуться в то состояние, что он имеет на данный момент. Хотя может это состояние уже пошатнулось с этой квартиркой, непонятно на каком этаже. Но в голове все так же ярки воспоминания о своей доверчивости. Он не хочет повторяться, не сейчас, он не окреп, он не готов ни к чему. Если это шутка, а он поверить перенесет ноутбук, единственная необходимая вещь, не будет ли это еще большим ударом. Ему не хочется рисковать. «Разве есть чем?» Он резким движением садится обратно. Смотрит в чужие глаза, ищет ответы на все ответы. Да человек, напротив приятнее. Слишком, похож на бывшего друга. Симпатичный, и слишком в его вкусе. И он проговаривается, лучше сейчас, чтобы выгнали, глазами похолодели, отправили обратно на мороз. Чтобы показали всю ненависть, лучше такую пощёчину, чтобы вновь вернуться к обыденности. Чтобы не было надеж, чтобы они разорвались к черту и были новыми шрамами, ничего переживет. Отправили туда, откуда взяли. Там, где холодно. Но смотрят заинтересовано, улыбка становится кошачьей и даже голова переваливает на один бок. Ему точно весело. Он, не спеша поднимается, чтобы оказаться рядом с ним. Поднимает голову легким касанием и тычется губами по губам. Щеки тут же алеют, хуже, чем от мороза, молниеносно, сбивает, превращая поток мыслей, что итак плохо шел, в гул. Он отключается на мгновение, но рядом с ним уже смеются и гладят по голове. — Ничего и таким приму, сам готов тебя расцеловать. Неловкая улыбка, руки тянутся за талию парня, обнимают со всей силы, что и нет. Все осталось там в сугробе. Наверное, он там и помер, раз такой шанс хороший попался, это не может быть правдой. Ну не может, чтобы добряк на один раз воодушевил сбежать раньше планированного, сдать все экзамены, не быть под подошвой на поводке, взять его под руку и вместе с существом сбежать в город побольше. Не может, чтобы хотелось вновь жить, кушать вкусно и набрать вес. Чтобы рядом за руку держали, а потом невесомо целовали. Чтобы грели по ночам и страстно целовали, иногда даже забывая о необходимом отдыхе. Чтобы мешки были не от изнурительной работы, а от чужой жадности и любви. Чтобы любимец, как дочка теснила их по обоим краям кровати и не давала обниматься, просила постоянно кушать и ласкалась. Чтобы вскоре пришло письмо о смерти бывшего надзирателя, и легче стало втрое. Чтобы холодно больше не было, а снежинки, приятные подружки, кружились за стеклом в канун нового года, да дарили приятную ностальгию по спокойным часам, конечно, вне дома. Не может быть, чтобы лишь добряк на один раз, расчувствовался от шутки, чтобы не отказался от своего предложения, наоборот, принял с удовольствием и помогал. А после и вовсе спал рядом гладил по волосам, целовал все чаще. И предложение встречаться через пару месяцев заиграло всеми цветами между ними. Чтобы рядом был и всегда согревал холодные руки. Почему-то в них он утопал, постоянно поглаживал и целовал. Один раз сказал, что из-за рук и забрал, потому что белые, совсем как снег под ним, лежащим и готовым к концу. — Минхо как же ты углядел меня? Пропал бы без тебя, — жмется к плечу, смотрит на снег, уже года два прошло с того момента. Он уже не боится, не выгонят, наоборот прижмут ближе. — Пропал. Ты был совсем белым, чуть не потерял в сугробе, на лице застывшая слезинка, точнее уже льдинка, не хотел бросать сам на глаза упал, точнее под ноги. Он по-доброму смеется, а после целует в лоб, Дуня сидит рядом и мурлычет что-то на своем. — Тем более моя любимица тебя сразу окружила, думаю, это был знак. Ты же знаешь, она у меня привереда, а тебя тут же оседлала, пока ты был в отключке, грела и мурлыкала что-то на своем. Так что остальное было делом времени, Джисони пошли спать, тебе завтра рано вставать. — Да. Он целует в ответ, любит так горячо так сильно, что сам теряется от своих же чувств. Наконец, доверяет всего себя, и сам готов быть тем, кому доверяют. Хочет сохранить все, и тепло рук, и нежные улыбки, и поцелуи что бальзамом на каждый шрам ложатся аккуратно и так до ужаса приятно. Чтобы чужое сердце было рядом с его, шевелилось в одном темпе и никогда не отходило. Хочется просто обнять и потеряться, вовсе. Но они лишь перемещаются на кровать и долго-долго греют друг друга, хотя в комнате и не холодно, даже внутри уже все растаяло.

Пропитано нежностью, что он вдыхает его выдохом.