под покровом осени

      Это была плохая идея. Ужасная.       Энид выглядит воздушно, немного смущенно и привычно в своей длинной кремовой водолазке и совершенно неподходящих синих порванных джинсах. Она здоровается с одноклассниками, кокетливо машет рукой Аяксу, вылавливая его взгляд из толпы и бросает быстрый привет самой Уэнсдей. Ну, правильно, а чего? Она все равно от нее никуда не денется, в отличии от этого гадкого мальчишки.       Высокая, такая же светлая Уимс шипит на них чуть раздраженно.       — Быстрая перекличка!       До поезда остается еще минут двадцать, и Аддамс от скуки снова начинает разглядывать Синклер, которая упорхнула к своим менее кровавым и нелюдимым подружкам. Теперь можно заметить, что в руках у нее мотается длинный, чуть поношенный (с прошлого года, они ходили по магазинам вместе) плащ темно-бордового, граничащего с почти черно-коричневым цветом. За спиной обычный рюкзак и тысячи-тысячи значков на них, даже ткань не разглядишь. Энид выглядит как обычная десятиклассница. Энид выглядит правильной, совсем немного выделяющейся из толпы (только по звонкому смеху и цветным волосам) и довольной.       Уэнсдей не знает, будет ли она что-то предпринимать. Вероятно, нет.       — Поезд подъезжает совсем скоро, вставайте! — слышится раздраженное от директорши. Косолапые мальчишки разлеглись на скамейках и теперь нехотя отлипают от горизонтальных поверхностей с облупленной серой краской. Аддамс весело хмыкает, потому что, по крайней мере, сейчас она страдает и ненавидит все это не одна. Ну, не то, чтобы страдает так сокрушительно, как, например, та же скучная Джульетта в пьесе, но и ничуть не лучше. Уэнсдей чувствует себя медленно умирающим человеком, как с большой опухолью, которую удалять уже поздно. Выбрасывать Энид из головы уже поздно. Она, наверное, почти смиряется с этой зависимостью, как с медленной кончиной, все еще стараясь иногда переключить внимание на кого-то другого, но зная, что ничего не поможет. Выбрасывать Энид из головы уже поздно.       Вагоны стучат совсем непривлекательно и громоздко. Энид заселяют вместе с ней, и это похоже на новое самоубийство в ближайщие пять часов, пока колеса громким набатом тудум-тудум-тудум-тудум. Это мешает думать. Это мешает не думать, заставляя возвращаться в реальность и снова видеть ее. Вероятно, Синклер уже привыкает к нелюдимости подруги, потому что ни на одну беседу и вопрос она не получает ответа. Ни одной сухонькой фразы. Даже не «заткнись». Это расстраивает, но не убивает.       Как наркотик. Когда темнота, маленький холодный вагон (окно открыто настежь и почерневший ночной воздух проникает в купе) и длинный, жуткий сосновый бор мелькает перед лицом громадинами деревьями. Как наркотик, потому что невозможно не отвернуться в этой полной темноте от быстро переодевающейся Энид. Видно не так хорошо, но Уэнсдей старается использовать свое зрение полностью. Она щурится, раскрывает глаза шире и видит только молочную кожу с маленькими родинками у выступающих позвонков. Да и то, пару секунд. Нельзя сказать, что ей этого хватает, потому что она Аддамс, а их род всегда был чересчур неугомонным. Хочется потянуться вперед и зубами впиться в шею-в-кожу-в-нежные-плечи и присвоить, забрать. Но вместо глупостей Уэнсдей прячет под одеяло дрожащие от злости и возбуждения замерзшие руки и забывается беспокойным сном до утра.       Утром она как ни в чем небывало натягивает на себя черные джинсы и стащенный у подруги джемпер. Ее ничего не волнует? После двух чашек кофе, очевидно, что да.       Она забирает из рюкзака предварительно купленные в городе сигареты, и спускается в гостинную за еще одной чашкой кофе.       День проходит быстро.       Музеи, такие большие, там легко дышать и много места, там Энид смотрится как легкая фея в своем нежном платье в начале осени. Картины и она, она и картины — как отличить произведения искусства эпохи возрождения от Синклер, у которой размазались красные тени на глазах?       Выбрасывать Энид из головы уже поздно.       На улице еще тепло, еще также солнечно как и утром, когда их классу разрешают свободную прогулку в приделах двух часов. Уэнсдей хочет уйти обратно в гостиницу, потому что все вокруг она уже видела тысячу раз с родителями. Или хотя бы сходить на кладбище, чтобы было тихо и спокойно и почерневшие статуи ангелов на надгробьях.       Вместо этого она разворачивается в противоположную сторону и смотрит на Энид. Так просто, потому что это как наркотик. Вызывает привыкание. Сигареты. Кофе. Кокаин. Синклер с размазанными тенями красного цвета на глазах.       Они идут вместе. Аддамс не помнит, как это случается, просто наверное впервые за такое долгое время Энид выбирает ее, а не напомаженных принцесс. Разговор, вообще-то, не клеится, потому что клеить его некому. Уэнсдей решает, что ей нравится эта тишина и молчит.       — Где мы? — с равнодушным тоном спрашивает Синклер. Потому что хочет сделать вид, что она не зависит от их дружбы. Что она не расстроится, если вечно мрачная Аддамс пошлет ее к черту. Но Аддамс не пошлет.       — Жилой район. Или, лучше сказать, нежилой? — беззлобно хмыкает она. Энид улыбается.       Маленькие домики-пятиэтажки с покосившимися крышами выглядят хмуро даже в такой яркий день. Девочки петляют по дворам, находят какую-то скамейку и садятся, почти синхронно вытягивая уставшие ноги.       Здесь тихо, только иной раз проходят старики с тележками или сумками. Энид снова улыбается, теперь только ей, ей-ей-ей одной и никому больше, и будь Уэнсдей проклята, если не запомнит ее улыбку в этот день.       Синклер шарится по сумке — Аддамс знает, что она курит только электронные сигареты. Пока у них вся тишина этого мира, они наслаждаются. Большего не положено.       Аддамс знает, что у Синклер зажигалка в правом кармане ее сумки, а когда они в школе, она лежит в левом ее красных шорт. Аддамс знает, что Синклер любит яблочный сок, смешно сопит и шмыгает носом во сне и никогда не учит биологию, потому что ей не нравятся картинки в учебнике.       Аддамс не знает, что зажигалку Синклер носит специально для нее.       Уэнсдей терпеть не может Marlboro, но Энид иногда покупает их для нее, а возразить стыдно. Никотина у них мало, и жесткий табак только раздражает горло, отдаваясь скверным послевкусием в носоглотке.       Она больше привыкла к вишневому Chapman, да и цены у него ниже.       Но молчит.       Время мешается с химозным запахом манго и чистым табаком, перед глазами плывет-плывет-плывет и Уэнсдей очень хочется спросить, что же дальше.       Но молчит.       Телефон длинным писком оповещает о звонке — их наверняка уже ждут в гостинице и пора возвращаться в номер.       — Давай останемся в одной комнате сегодня? — говорит Энид низким голосом и, о боже, она так близко, что хочется поцеловать.       — Давай, — кивает Уэндсей и чтобы не поддаться провокации или галлюцинации (она не знает, что из этого звучит вернее) рывком встает со скамейки.       Они возвращаются обратно, наблюдая за плавящимся медным полукругом солнца и (не)целуются.