Гори в аду

Для Лауры съемки «Пацанок» - лишь известие о начале нового сезона работы - оно ей костью поперек горла. Снова испытания, новые девочки, которых безумно жаль, но концепция из раза в раз, как и их истории — одна и та же. Приход на съемочную площадку, как поход в парк аттракционов, где карусель вышла из строя: она кружится, кружится, кружится, а тебя тошнит. Ты хочешь отвернуться, уйти, но продолжаешь на неё смотреть. Зачем? Хочется сказать: «Потому что я хочу помочь им». Но на деле: «Я просто мазохистка». И ведь суть совсем не в девочках. В голове, как пленка киноленты: взмах ресниц, россыпь родинок, шелк белокурых локонов, бархатистость кожи. Лаура тонет, захлебывается, упивается своими страданиями. Слова поддержки, заигрывания, фантазии — иголками под кожей, разрывают, прошивают нить сожалений все глубже, проникая в солнечное сплетение. Сожалений о чем? О том как далеко они зашли или о том, что необходимость в этом была односторонней? Появление Маши ощущается холодом по спине и дрожью в кончиках пальцев. Лучезарная, светлая, солнечная — Машенька. Ранящая, уничтожающая своим безразличием — Мария Третьякова. Лаура пытается поймать хоть один взгляд, через который она могла бы передать, поделиться тем разрушающим, душащим чувством внутри себя. Но Третьякова мастерски отточила навык игнорирования. Наигралась и выбросила. Лаура ненавидит её. Так яростно и остро, что подойди она ближе - руки сомкнутся вокруг шеи. Подойди она ближе и Лукина схватит её за плечи, встряхнет: «Неужели все было от скуки?». Но Лауре гордость не позволит опуститься так низко. Фальшивость, наигранная мягкость Третьяковой — разъедает кости, прожигает плоть. Её присутствие ядом просачивается внутрь. — ...Вы понимаете, что если бы не вмешательство… «Твое, в мою жизнь?» Лаура нервно крутит обручальное кольцо — признак нервозности, неверности и нетерпения. Сплошные «не». А оно тяжелеет с каждым поворотом, заставляет пальцы неметь. Голос Марии сладкий, текучий, как мед на пальцах, который хочется скорее облизать. Приторный, сводящий зубы острой болью, как и их единственный поцелуй. Третьякова была ласковой кошкой, хищной лисицей, вьющейся вокруг, просящей нежности и внимания. Лукина помнит ее взгляд из под опущенных дрожащих ресниц, легкий румянец на щеках и сбитое дыхание. В голове было только: «Ближе, ближе, пожалуйста. Не останавливайся». Губы пересохли и Лаура медленно провела по ним кончиком языка. Взгляд Третьяковой остановился на этом действии, рот приоткрылся, а после нечто темное, властное, насмешливое появилось в её взгляде. Она действительно наклонилась ближе, а её губы на вкус отдавали лесными ягодами. Движения плавные, но уверенные. Кончик языка Марии коснулся нижней губы и Лукина не смогла сдержать гортанного стона. Теплое, сводящее спазмом ощущение нежности во всем теле сводило с ума. Язык проникал глубже, скользил по нёбу, сплетался с чужим языком. Сладость растеклась, затекала внутрь, липко обволакивала, не пропуская кислород в легкие. Головокружительно, восхитительно, непередаваемо. Лаура задыхалась: от нежности, чувственности, накала эмоций. Мария отстранилась. Убийственно красивая: с блестящими глазами, припухшими губами, запутанными волосами. Лукина потянулась к её лицу, убирая подушечками пальцев выбившуюся прядь. — Надеюсь теперь мы поставим точку, — Третьякова наклоняет голову вбок, следит, как слова медленно разрушают основания брони женщины напротив. Лаура ненавидит, проклинает Марию за обжигающую боль, сродни тому, когда погружаешься под воду с головой, а выплыть не получается, вода со всех сторон давит, проникает в ноздри, спускается по гортани, ожигает солью со льдом. Третьякова оставила после себя только соль: на ранах, которые кровоточат от ее присутствия; на щеках от выплаканных слез. — Как терапия? Помогает? — ее голос после съемок, после ощущения безопасности, которое появилось по приходу в гримерку, возвращает Лауре тревожные мысли. Острые слова их последней встречи врезаются в спину, но Лукина стойко выдерживает эту боль, выпрямляется. — Не хочешь извиниться? — единственная слабость, которую Лукина позволила себе. — О чем ты? — прикидываясь или действительно не придавая значения тому, что произошло, отвечает Мария. — Маш… — Брось, серьезно. За что я должна извиняться? — она подходит ближе. — Это не моя проблема, что мое хорошее отношение воспринялось тобой, как нечто большее. Я дала тебе это большее, чтобы, наконец, закрыть тему. Разве ты хотела не этого? Напряжение сдавливает виски, уши закладывает и Лукина слышит бешеное биение собственного сердца. Хочется подорваться, ударить наотмашь. Кого? Себя? Ее? Кого-нибудь, лишь бы боль ушла. — Проблема не во мне, а в твоем восприятии. Мне приятно твое внимание, но не всякий флирт перетекает в настоящие чувства. Я устала, а если ты - нет, может тебе пройти курс терапии, раз до сих пор не отпустило? Лаура не выдерживает, хлопает дверью оставляя после себя легкий шлейф цветочного парфюма. Мария не вздрагивает. — А ты, внезапно, стала специалистом или в тебе проснулся интерес к чувствам других людей? — Лукина сидит спиной к двери, смотрит на собственное отражение, стараясь не придавать значения фигуре в углу комнаты. — Пытаюсь быть учтивой. — Ой ли? — Я не монстр. Но давать ложные надежды и не знать, как выбраться из порочного круга, который был приятен, но приелся, как-то нужно было, — Мария делает несколько шагов вперед, складывая руки на груди. — Давно ли поцелуи стали не ложной надеждой? — Я дала, то, о чем мы обе с тобой думали. Но ты укрепилась в осознании влюбленности, а я получила подтверждение тому, что мне это не нужно. — Нет? — Лаура поворачивается, смотрит в упор. — Я не почувствовала ничего, — ни один мускул на лице женщины не вздрагивает. Лукина ощущает себя в ледяной проруби, настолько холодной, что от одного прикосновения можно получить обморожение. — Тогда катись к черту, Третьякова. И сбрось с головы свой гребаный нимб, — Лукина хрипит, шипит, как взбешенная кобра. Мария прикусывает щеку с внутренней стороны, нервно сглатывает, открывает рот. — Убирайся, — бесцветным голосом произносит Лаура, поворачиваясь спиной. Третьякова уходит бесшумно. Но Лукина слышит треск разбитого стекла и чувствует привкус меди во рту. «Гори в аду».