подъездная романтика и кофе в дрожащей руке

минхо не помнит, был ли он когда нибудь счастлив. улыбки часто принимают за счастье. но он не был счастлив, когда по праздникам в детстве сидел в окружении пьяных людей; не был, когда пошел в школу и ему захотелось найти друзей там, среди злых и непонимающих детей; не был, когда родители не понимали его, не участвовали в его взрослении и ему пришлось осмыслять жестокую реальность самостоятельно; не был, когда крики дома стали обыденностью и не вызывали никакой реакции; он не счастлив и сейчас, когда приходится морочить голову с поступлением, выбора себя в профессии и сепарации. ему не хотелось ничего. отобрав у него детство, родители не оставили ничего взамен. ему все еще прилетают возмущенные обвинения в эгоизме и во всем, в чем только можно. но кое что все еще доставляет ему хоть какое-то облегчение и влюбленную меланхолию — хан джисон с сигаретой в руке и теплой ветровке, в которой хотелось спрятаться, в два часа ночи под его окном. когда привычным рационом минхо были седативные, кофе, шоколад и сигареты — джисон разделял это вместе с ним. когда минхо, лежа в кровати, копался в домашнем задании и каких то документах — джисон тихо лежал у него на коленках. когда тревожность охватывала минхо ночью совершенно неожиданно — джисон стоял на улице с сигаретой и теплыми руками. они познакомились на крыше. как бы странно и крипово это не звучало. минхо тогда поднялся на крышу своей многоэтажки, сквозь мутные слезы глядя на закат. родители тогда снова устроили настоящую бойню дома — в мыслях ли все еще проживает каждую секунду подобных моментов. картинки бегут друг за другом, оставляя в голове и на сердце неизгладимый след: нож в руках матери, нервная улыбка отца, его собственные дрожащие руки и одна сплошная, тошнотворная мысль, белым по черному: “пусть все закончится”. минхо настолько был погружен в свои тревожные мысли и попытки выбраться из затягивающего болота безнадежности, что не заметил шуршания ботинок на старом потрепанном бетоне. парень, чьего имени он тогда еще не знал, встал рядом с ним и за компанию смотрел на уходящий закат. минхо же смотрел только на него, впитывая каждую часть его лица и согревая себя мыслью, что он все же не один. теперь не один. это было странное, но безумно теплое и уверенное чувство, белым по черному. они провели в тихом безмолвии около получаса, а потом джисон подал голос, нарушил тишину. — когда в жизни все плохо, игнорирование плохой вариант, — хрипло начал он невзначай. минхо не понял, к чему это. — эмоции — не слабость, — повторил хан. и минхо понял. а вслед за этим слеза покатилась по его щеке. они выкурили тогда одну сигарету на двоих, наблюдая за закатом и думая о своем. минхо неровно начиркал на руке джисона свой номер телефона не пойми откуда взявшейся ручкой в его кармане. они переписывались всю ночь. джисон кидал ему тупые мемы из старых групп в вк. оказалось, хан часто сбегал из дома от деспотичной и надоедливой матери и захаживал на крышу дома, в котором жил ли. дома родители снова делали вид, что все в порядке. на утро после ужасной ночи минхо просыпался с мыслью о том, как ему надоело просыпаться; а родители со словами: “чего такой недовольный, ешь”. хотя прошлым вечером изрядно потрепали друг другу нервы и готовы были набрасываться с ножом и криками. мама часто говорила минхо, что вся его “подростковая” хмурость пройдет. но детские травмы не проходят. они лишь оставляют на всей твоей жизни огромную печать, из-за которой тебе становится трудно стараться. ли сбегает вниз по лестнице обшарпанного подъезда, держа в руках телефон, ключи от дома и пачку сигарет с зажигалкой. на улице, за твердой железной дверью, олицетворяющей переход из адского карцера в место получше, его встречает джисон, сразу прыгая к минхо в объятия. минхо чувствует тепло чужого, мятного от жвачки, дыхания у себя на шее и мягкость шелковистых волос, пахнущих дешевым вишневым шампунем, в своей руке. хан ведет его за руку к лавочке неподалеку, в безлюдном парке. джисон по привычке ложится головой к минхо на колени, нежно рассматривая лицо ли над собой. минхо аккуратно гладит его волосы и смотрит в ответ. они редко разговаривают в такие моменты — больше слов скажут взгляды. — как прошел твой день? — осторожно интересуется минхо, разрывая тишину. — ужасно скучно, пока не увидел тебя. минхо смеется от глупой и абсурдной романтики, сквозящей в словах джисона. — тебя что, не интересует никто кроме меня? — притворно серьезно спрашивает ли в шутку, но если честно, ему очень хочется услышать ответ. — зачем, если ты самый интересный? — игриво отвечает хан, улыбаясь. минхо не выдерживает. наклоняется вниз, быстро и смазано чмокая джисона в губы, пока тот улыбается. ли никогда не любил такое. все эти противные слюнявые нежности, которые он часто видел на улице в подобных парках. но сейчас сам же не может удержаться от глупых признаний шепотом и рдеющих щек. хан медленно перестает улыбаться и нежно хватает минхо за руку, аккуратно спрашивая — боится спугнуть и надавить на больное: — как дома? но минхо научился с этим справляться. когда он рассказывает об этом, уже не плачет. уже не хочет заткнуться и оказаться под одеялом с головой, спрятаться. уже легче. просто констатация факта, а не чувства. — относительно. джисон мычит в знак молчаливой поддержки и поднимает голову с его колен. — хочешь курить? — спрашивает, шурша карманом. — если после этого ты меня поцелуешь, — усмехается минхо, оглядываясь в поиске людей рядом. никого. джисон поджигает сигарету в зубах и невнятно говорит: — сделаю одолжение, так уж и быть. и минхо любит чувствовать его мятные губы на своих, раскусанных в кровь. любит запускать свои холодные пальцы в его спутанные волосы. любит окольцовывать тонкую талию и прижимать ближе к себе. и джисона он тоже любит. но скажет потом, сейчас слишком стеснительно.

***

они сидят на сухой траве, вновь наблюдая за закатом, прямо как в их первую встречу. стрекочут кузнечики (которых джисон безумно боится, но если рядом минхо, то не страшно) где-то в кустах и в самой-самой дали слышен шум дорожной трассы. — минхо, ты веришь в загробную жизнь? — вдруг спрашивает хан, затягиваясь. — нет. это было бы нелогично. люди компенсируют свою трагичную жизнь существованием посмертия. к чему ты? джисон пожимает плечами. — я тоже не верю. просто иногда мне становится страшно, что я в любой момент могу умереть. минхо притягивает джисона к себе за плечи, и его голова укладывается около подбородка ли. — я бы хотел умереть в старости, — начинает он и спустя паузу продолжает, — рядом с тобой. джисон хихикает. — ты слишком романтичный, знаешь? — это ты в этом виноват. хан поднимает голову и устанавливает между ними зрительный контакт. — когда нибудь я запишу твои подкаты на диктофон и выложу на всеобщее обозрение, чтобы все узнали, какой ты на самом деле, — угрожает тихо джисон. — позорник, — легко бьет ли по плечу хана.

***

минхо быстро печатает джисону сообщение о том, что его родители уехали на выходные и квартира в его распоряжении. джисон приходит достаточно быстро и они вместе пьют чай на кухне под какое-то стремное видео в ютубе. ли делает последнюю затяжку и выбрасывает сигарету в окно, где постепенно темнеет. — я не взял с собой пижаму, — с шутливым намеком говорит джисон. — дам свою, — просто говорит минхо, споласкивая чашки и плюхаясь обратно на стул, напротив джисона, сидящего на втором стуле, закинув ноги. — разденешься? — наклонив голову, спрашивает он. — а ты хочешь? — поддерживает глупый флирт ли, откинувшись на спинку. — хочу сам раздеть тебя... и после этого минхо начинает дико угарать, а джисон его поддерживает. они находят в каком-то шкафчике на кухне открытую бутылку красного вина, и минхо твердо убежден, что родители не заметят ее отсутствия. сидя в полумраке на полу комнаты минхо, он в который раз разливает вино по бокалам, тоже найденным на полках. — итак, — начинает джисон, отпивая из четвертого по счету бокала, — почему ты нигилист? — люблю идти против общества. а еще я безнравственный. — не, ты просто тупой, — начинает смеяться джисон. — эй! — толкает его в плечо минхо. — ладно, — хан поднимает бокал вверх, — выпьем за нигилизм! минхо чокается и начинает пить чуть ли не залпом. — стой, стой, куда! — выхватывает джисон у него из рук бокал, пока ли вопросительно смотрит, — давай на брудершафт. ли хмыкает, но соглашается и перекрещивает их руки. выпивает вино, непрерывно глядя джисону в глаза, и внутри хана, благодаря девственному разуму, разгорается пожар. — ты знал, что по традиции... — начинает хан. но минхо затыкает его, первым впиваясь в губы напротив. со вкусом вина и подростковой влюбленности. джисон быстро реагирует и машинально запускает пальцы в волосы минхо, оттягивая. сидеть на твердом и холодном полу неудобно, потому он рефлекторно и не задумываясь пересаживается к ли на колени. минхо наощупь отодвигает бокалы и бутылку подальше от них и сжимает талию хана, запуская пальцы под свою футболку, которую он благородно одолжил ему. — ну так что там про традиции? — шепотом спрашивает минхо, через слово отвлекаясь на жадные поцелуи. — не стоило так много пить, — игнорирует джисон, утыкаясь носом в его шею, пока минхо покусывает линию его челюсти. — плевать. — согласен. минхо старается прижать хана как можно ближе к себе. не может полностью насытиться им и его присутствием. ему становится жарко, когда джисон приподнимается у него на коленях и снова садится, создавая до жути приятное трение. ли тихо выдыхает в чужие губы. — знаешь... я хотел бы лишиться девственности с тобой, — загнанно дыша, бросает хан и снова двигается. чертенок. — какая честь, — в тон ему отвечает минхо, но понимает, что сегодня заходить настолько далеко не стоит. — ты самый сексуальный из тех, кого я встречал, — хихикает джисон ему на ухо, а внутри ли все плывет. — у тебя разве был кто-то еще? — бен барнс в одном сне, — честно признается тот и минхо прорывает от смеха. — и что, я лучше? — гораздо, — слова хана вперемешку с его движениями и горячим дыханием заставляют минхо тихо простонать. джисон выдыхает в ответ от звуков, обжигающих прикосновений, напряженной тишины в комнате и безумного жара в него внутри и снаружи. — твою мать, мне так нравится как ты стонешь, — смелеет джисон и слышит еще один непроизвольный полустон у себя над ухом. — можно? — спрашивает минхо с дрожащими руками, но джисон сам стягивает с себя футболку и бросает ее рядом. ли, выдыхая, проводит рукой по его торсу. — блять, ты... минхо не успевает закончить, потому что джисон хватает его за шею и снова притягивает для смазанного и мокрого поцелуя. движения джисона становится поступательнее, и минхо часто стонет, слыша почти то же самое от хана. чувств и ощущений перевалило за край — и ли это безумно нравится. преследуя собственное удовлетворение, джисон заканчивает первым, а позже рукой беспорядочно помогает минхо, чувствуя вздохи в свои губы. позже они сидят в том же положении, на полу, тяжело дыша, и джисон тянется за своим бокалом, отпивая чуть чуть, чтобы утолить жажду. — в следующий раз я хочу тебе отсосать... — я люблю тебя, — одновременно с ним говорит минхо и они тупо смотрят друг на друга. — что? — что? хан звонко смеется, мигом целует минхо и сжимает его в объятиях. — я тоже. люблю, — прикусывает кожу на шее, — тебя. — ты же отсасывать не умеешь, — тупо говорит ли, до которого долго не доходит смысл слов. — научусь. и минхо расплывается в улыбке, готовый говорить джисону о любви еще тысячу раз за эту ночь и впоследствии. на следующее утро, когда они вместе позавтракали и джисон ушел домой взять несколько вещей и вернуться обратно, минхо находит на своем столе под тетрадью листочек, с неровным почерком на нем любовно выведенные:

закат спустился на многоэтажки твоя рука в моей мне всегда нравились твои замашки и все вокруг неважно теперь.