В своём праве

Рано или поздно, но всё на земном пути, как и сам он, подходит к концу. Сегодня подошёл к концу двухлетний поход лорда Энтони Старка, в который он отправился, отчасти движимый желанием украсить новыми строками хронику своего правления в летописи, ведущейся седовласыми старцами в пыльных библиотеках, отчасти — тягой к приключениям и ратным подвигам, не ослабевавшей в нём и к исходу четвертого десятка лет. Но теперь, въезжая на спокойном гнедом жеребце в свои владения, он чувствует, что готов оставить войну молодым и провести уготованные ему судьбой годы за занятиями менее кровавыми, но более жизнеутверждающими. Позволить себе немного повседневных радостей из числа тех, что обходил стороной в погоне за величием. Знакомый край неуловимо изменился в мелочах, но ощущение родных мест всё ещё здесь. Огромный раскидистый дуб, который могут обхватить только трое, так и стоит чуть поодаль от дороги, если сойти с неё в сторону холма, с которого открывается вид на реку. Надгробья над небольшим кладбищем всё те же, и Энтони почти уверен, что и сейчас вспомнит имена тех, кто лежит в ближнем к изгороди ряду — в детстве он не раз прибегал сюда с дворовыми мальчишками ловить сподручными приспособлениями рыбу в быстрой холодной воде. По возвращении его неизменно секли за такие вольности, но бунтарского духа из кипучего, крепкого, как ореховый прут, мальчишки так и не выбили. Он пылал в нем ярким огнём, бросая молодого лорда, унаследовавшего свои земли от почившего достаточно рано отца, на все новые и новые авантюры, оканчивающиеся неизменными успехами вопреки обстоятельствам и прогнозам старейшин. Когда возмужавший, заработавший свои шрамы и свои мозоли от рукояти меча Энтони насмешливым взглядом скользил по этим чопорным старцам, раз за разом поджимающим губы в ответ на его выходки, у них не находилось никаких аргументов против его амбициозных планов, кроме выражения завязших в зубах опасений тем, что череда удач не может длиться вечно. Удача ли то была, или новый лорд действительно оказался при внешнем сумасбродстве куда умнее и дальновиднее своих предшественников и соседей, но за две декады своего правления он укрепил и продвинул границы своих земель далеко вперёд, утверждаясь в статусе самого влиятельного человека северных земель и вписывая своё имя в историю. Но теперь, когда самая крупномасштабная его кампания была окончена, и он добился прямого выхода к торговым морским путям, куда рвался столько лет, его вдруг потянуло к дому, к поросшему кустами жасмина старому кладбищу с истертыми ветрами и дождями плитами, к голубятне, в которой ворковали в ожидании поручений умные белые птицы, к своим покоям, лишённым господского лоска, но странно уютным с их низкими потолками, альковом и большим камином, потрескивающим вечерами сухими ароматными дровами. Тихий ход коня давал возможность осмотреть весь ландшафт — от испещрённых метками времени огромных придорожных валунов до дальних холмов пастбищ, окружённых жидкими пока рощами, обещающими со временем обернуться таким же богатым лесом, что раскинулся по другую сторону. Изгиб дороги узнают не глаза — сразу ёкает сердце — и кажется поначалу, что без причины, но потом Энтони понимает, что ждёт его за поворотом. Любимый старый колодец, вопреки всем законам местной природы, не иссыхал уже много лет, и вода в нем сохраняла первозданный свежий вкус, не принимая в себя никаких примесей местной почвы и не порастая зеленью, как это подчас случалось с другими водоемами. Поговаривали, что без древней магии здесь не обошлось, и над колодцем висит какое-то защитное заклятие, сохраняющее его в первозданном виде. Лорд в магию не верит — камни колодца, выточенные, чтобы образовывать идеальный цилиндр, со временем где-то поросли мхом, где-то растеряли части себя в боях с ураганами и ливнями, а сам колодец чуть утоп в почву, вынуждая своих гостей склоняться перед ним ниже, прежде чем угоститься его свежими дарами. Через нависающие сверху ветви просачивается раннее солнце. Почти все лучи запутываются в них, ярко освещая лишь одну часть каменного кольца, и в этом пятне света Энтони, направивший коня по тропе, ведущей к колодцу, замечает фигуру. Та стоит так неподвижно, что с дороги не бросилась в глаза, сливаясь своим серым одеянием с каменной кладкой. — Не угостишь водицей, добрый человек? — обозначает свое присутствие лорд, потому что стоящий у колодца юноша задумался о чём-то так глубоко, что до сих пор не отреагировал на шуршание листьев под копытами породистого коня. Энтони с любопытством смотрит на узкую спину первого встреченного им после столь долгого отсутствия в родных землях человека. Альфа? Странное дело, но однозначно это не может определить даже цепкий опытный взгляд лорда Старка. Рост средний, годится и альфе, и омеге, телосложение вроде бы изящное, омежье, но мускулистые руки, лежащие на колодезной цепи, вызывают сомнения. Волосы вьющиеся и блестящие, но короткие, обнажающие длинную, будто лебяжью, шею. И никаких элементов образа, указывающих на омегу, на стоящем спиной к нему парне тоже нет, как нет и привычных сладких запахов в воздухе вокруг него. Огонек любопытства мелькает в глазах лорда — кем же окажется этот незнакомец?.. Встрепенувшись, будто выдернутый из забытья, тот оборачивается. Омега, несомненно. Совсем молоденький. Едва оформившиеся черты пытаются быть суровыми и жёсткими, но тонкость линий и их плавные переходы не оставляют такого шанса. Сердитая красота, недовольная сама собой и пытающаяся спрятаться за перенятыми от взрослых альф повадками, имеет своё очарование, и Энтони невольно усмехается, наблюдая за тем, как большие глаза, отливающие гречишным медом, настороженно исследуют его облик. Лорд одет простым путником. Полагающегося ему сопровождения при нём нет, а весть, посланная загодя в замок, обещает его прибытие не раньше, чем через неделю, поэтому он имеет все шансы остаться неузнанным. Но мальчишка, бегло осмотревший платье и седло, теперь так крепко вцепился взглядом в его лицо, чуть хмуря брови и копаясь в своей памяти, что сомнений не остается — это вопрос лишь нескольких секунд, пока он достанет из неё нужное воспоминание. Вот оно — глаза расширяются, и юноша безвольно роняет руки, которые до того держал сцепленными у груди. — В-вы?.. Недолго музыка играла, хмыкает про себя Энтони и едва уловимым движением кивает незнакомцу. Проходит еще несколько наполненных кипучей смесью эмоций, отражающихся на юном лице, секунд, прежде чем тот падает на колено, опуская взгляд к усеянной мелкими серыми камушками земле. — Мой лорд. — Можешь встать, смешное создание. Как ты вообще меня узнал? — рассматривает Старк неуверенно поднимающегося обратно омегу: щеки расцвели ярким румянцем, пальцы теребят шнурок, которым подпоясаны свободные штаны — весь вызов и напускная уверенность, так и сквозившие ранее в его облике, теперь будто ушли в землю под их ногами. — Ты был ещё ребенком, когда я уходил. — Мне тогда минуло четырнадцать, мой лорд. Мы с матерью стояли у самых ворот, когда вы уходили в свой поход. Все тогда бросали цветы под ноги конницы. А я хотел попасть именно под вашу, но переволновался и так неловко махнул рукой, что мой пучок лаванды полетел вверх, прямо вам в лицо… я думал, что умру от страха прямо на месте. Но вы его ловко перехватили, посмотрели прямо на меня и, улыбнувшись, сказали что-то про мою меткость, — он замолчал, но через пару секунд всё же договорил. — Конечно, я запомнил ваше лицо. Как я мог забыть. Старк смотрит на потупившегося омегу с веселым удивлением. Надо же, какая длинная речь. Нет, он привык, разумеется, что в военных походах все общаются без лишних церемоний — с уважением и данью субординации, но без раболепства и излишней скромности — им не место рядом с полем боя, говорить нужно быстро и четко. А вот в мирной жизни вокруг лорда всегда в избытке церемоний, благоговейных молчаний и многочисленных поклонов по поводу и без, поэтому прямота и непосредственность мальчишки неожиданны и, если честно, довольно приятны. Сам он вроде бы припоминает тот момент, но не может воскресить в памяти лицо ребенка, которому подмигнул на ходу, прикрепляя его букетик к своей броне. Память будто надевает на его образ маску, скрывая черты. Что ж, теперь эти черты здесь, перед ним, мучительно краснеют всё гуще — видимо, от осознания собственной дерзости. — Как зовут тебя, метатель цветов? — насмешливо спрашивает Энтони, скользя взглядом по темно-русой макушке с распадающимися по обе стороны лба упругими локонами. — Питер, мой лорд. Сын… сын кузнеца, — добавляет он будто с усилием. — Что ж, Питер, сын кузнеца. Напиться-то дашь? Я, можно сказать, ради этого колодца сюда и вернулся. Почему-то такой воды нигде больше нет. Мальчишка бросается выполнять просьбу так резко, что едва не опрокидывается навзничь на выехавшем из-под стопы гравии, но успевает ухватиться за рукоять, а затем спешно выливает на траву остатки воды из ведра и забрасывает его в темную шахту, своими быстрыми движениями будто пытаясь замаскировать неуклюжесть, продемонстрированную ранее. Убедившись, что ведро наполнилось, он крутит ручку, наматывая цепь на крепкое бревно, обновленное, по всей видимости, совсем недавно. Энтони наблюдает за его не скрытыми серой рубахой загорелыми руками. Ничего удивительного, что он сразу не опознал в нем омегу — от напряжения на теле мальчишки прорисовывается рельеф, которому и многие альфы позавидовали бы. Видимо, много помогает отцу в кузне. Что ж, невольно думает Старк, красота такого толка для омеги пусть и непривычна, но и на нее найдутся ценители. Так же невольно переводит взгляд на чистую шею, живо представляя на ней брачную метку. В животе отчего-то сворачивается неприятный ком. Пожалуй, стоило всё же остановиться для привала и завтрака чуть раньше, но он не хотел задерживаться даже ненадолго — так неудержимо тянуло его сюда. Омега тем временем поворачивается к нему и застывает в нерешительности с ведром в руках, не понимая, как ему быть дальше. — Давай прямо так, — Энтони протягивает руку и хватает протянутое ему ведро за ручку, удивляясь неожиданному весу — Питер удерживал его так просто, без видимых усилий, что у лорда создалось обманчивое ощущение легкости. Он тянет емкость к себе, когда на него накатывает волна той самой, не сравнимой ни с чем свежести ледяной воды. С наслаждением втянув её полной грудью, он прикладывается губами к деревянной кромке и жадно пьет большими глотками, и никак не может напиться, как будто не осознавал до этого степени собственной жажды. Вода идеальна в своей нейтральности, в ней нет ни маслянистости, как в прибрежных городах, ни железистости, как в горных поселках, ни солей, как в иных местах — только яркая чистота, живительная прохлада, разливающаяся сразу по всему телу. Когда он, наконец, отрывается и утирает мокрое лицо, по которому стекли к шее и груди струи, прокладывая себе путь в тонком слое дорожной пыли, Питер всё так же смотрит на него снизу вверх, застыв возносящей небу свои мольбы безмолвной статуей из числа тех, что ставят они в храмах в угоду богам. Ведро касается его всё ещё поднятых рук, и лишь тогда он отмирает, подхватывает его и отводит взгляд, будто не решившись сказать что-то. — Спасибо, малой, — кивает медленно лорд. Пора проститься и держать путь к замку, но что-то держит. Спешиться и завести разговор с этим мало похожим на омегу омегой? Порасспросить, что здесь было в эти годы, чем живет простой люд, чем живет сам этот паренёк, чьи черты начинают уже казаться Старку смутно знакомыми? Действительно вспоминает его, или же память создает ложные воспоминания в попытках воссоздать их первую встречу?.. Отдаленный лай пастушьих собак, выгоняющих свои стада на сочные зеленые холмы, возвращает лорда Энтони в реальность, а сам он возвращает на лицо привычную броню насмешливой непроницаемости, подмигивает мальчишке, мнущемуся рядом с полупустым ведром в руках и, одернув поводья, направляет верного жеребца обратно к дороге, так и не увидев, как за его спиной Питер, закрыв глаза и приникнув губами к влажному гладкому дереву, пьет оставшуюся в ведре воду. *** Как у человека, который вернулся домой после длительного отсутствия, у лорда очень много дел. Так много, что ему почти удаётся уйти в них с головой, не вспоминая вновь и вновь текучий темный мёд в глазах его случайного знакомого. Почти, но не совсем. На исходе недели он сдаётся и зовёт к себе тайного советника. Лысый грузный евнух двигается так грациозно и бесшумно, что лорд даже забывает на секунду, зачем вызывал его, так завораживает это странное сочетание. Ожидающий взгляд возвращает лорда к насущному. — Пошли своих пташек. Сын кузнеца, Питер, омега, лет 16-17. Советник не задает лишних вопросов, не улыбается сальной понимающей ухмылочкой, только кивает и положением головы дает понять, что готов к дальнейшим указаниям, если они есть. Коротким движением руки лорд отпускает его восвояси и возвращается к отчетам других советников, унылой горой притаившимся на огромном рабочем столе его кабинета. *** Пташки прилетают с отчетами даже скорее, чем он мог ожидать. В городе не так много кузнецов, как оказалось, и найти нужного не составило большого труда. — Ему минуло семнадцать как раз вчера, мой лорд. Живет с отцом и тремя братьями — один старший и двое младших. Мать умерла около года назад, несчастный случай. Работает подмастерьем у отца и берет уроки ратного дела у пожилого легионера, что живет по соседству. Так вот откуда такая фигура. Что ж, логично — в регулярную воинскую часть омегу не возьмут, только и остается, что учиться у старых вояк, которым нечем больше заняться в увольнении. — В следующее воскресенье выходит замуж за владельца кожевенной мастерской. Зная, что докладчик сейчас особенно внимательно наблюдает за ним украдкой из-под слегка опущенных век, лорд и ухом не ведет на последнюю озвученную ему деталь биографии, хотя внутри расползается едким пятном непонятная злость, которая находит свой выход на ближайшей цели. — Дальше что? Или ждете специального приглашения? — Это всё, господин. — Тогда почему было не сказать этого сразу, не вынуждая меня ждать? Ей богу, в следующий раз возьму вас с собой в поход, быстро научитесь излагать четко и без двусмысленностей, — не отрываясь от написания свитка, цедит Старк. Советник поджимает пухлые маслянистые губы. — Учту ваши пожелания, господин. Могу чем-то еще быть вам полезен? Понаблюдать за тем кожевенником? — Нет, зачем бы. Можете быть свободны. Евнух исчезает так же бесшумно, как и появился, а лорд яростно втыкает перо в стол, пригвождая к нему тонкий пергамент. Замуж, ну надо же. Еле дотянул до нужного возраста, и сразу туда же, как и прочие омеги. Еще бы, отхватил себе лакомый кусок — из мирных жителей богаче кожевенных мастеров нынче разве что ювелиры, а, с учетом специфической внешности и невыраженного феромона, заполучить такого и вовсе большая удача. Энтони вскакивает из-за стола и расхаживает вдоль стен, увешанных портретами членов его родословной и головами животных, добытых лордом в славные деньки беззаботных охот. Не то, чтобы ему нравились все эти ощерившиеся огромными клыками вепри и величественные глупые олени с ветвистыми рогами, но их соседство с родственниками в парадных нарядах так забавляет лорда, что он терпит рядом с собой этот сомнительный вернисаж. *** Злость не уходит ни на следующий день, ни через день. Свадьба уже завтра, а лорда всё так же переполняет раздражение из-за самой, казалось бы извечной и логичной вещи на свете — омеги, выходящего замуж, едва достигнув совершеннолетия. Ему кажется, что тем самым Питер пачкает и разрушает то, что было между ними у колодца. Разум удивленно вопрошает — «а что, собственно, было?», и не может точно ответить самому себе. Как не может ответить и на следующий резонно возникающий вопрос — «и чего же достопочтимый лорд хотел от своего подданного в этой ситуации?». Чтобы тот надел пояс верности и дал обет безбрачия, храня бессмысленно невинность для своего господина, которого, вероятнее всего, больше никогда не увидит? Юноша не мог бы даже развлечь себя мечтами о высоком внимании — в их краях мезальянсы никогда не были в ходу — все браки осуществлялись исключительно на высшем уровне с учетом политической ситуации и родовых договоренностей. Да и с чего Энтони вдруг решил, что успел занять своё законное место в сердце юного создания? Они обменялись лишь парой слов и парой взглядов, после чего лорд Старк уехал, даже не попрощавшись и не обернувшись. Но почему теперь вместо ясной свежести, заполняющей фантомно легкие при мысли о мальчишке, в его гортани оседает раздражающий йодистый привкус, приправленный сладковатым душком разложения?.. Мысли о чужих зубах, что сомкнутся завтра на свежей белоснежной шее, капля по капле отравляют существование Старка. Когда солнце переваливает через зенит, он, стиснув до боли челюсти, отправляет за советником, искоса посматривая на портрет отца, и в его высокомерном взгляде и вскинутом подбородке читает слегка презрительное снисхождение. Хотел быть лучше меня? Что ж, вот мы и убедились, что это не так. Ты даже хуже. Я хотя бы был честен перед собой. Когда Старк отворачивается от портрета, бесшумный советник уже ждет его внимания, почтительно склонив голову. В его картинно угодливой позе чудится насмешка. Лорд трет лицо руками, сбрасывая наваждение. — Сын кузнеца выходит замуж завтра, верно? — Верно, господин, — прекрасно понимая, к чему задан этот вопрос, отзывается советник. — Я хочу воспользоваться правом первой ночи. Приведите мальчишку сегодня к вечеру, — слова вылетают глухо, как тяжелые шары, оставляющие после себя сеточки трещин в местах падения. Лысая голова на оплывшей шее вскидывается в замешательстве. — Но… мой лорд, согласно нашим законам, право первой ночи реализуется уже после обряда венчания. То есть — завтра вечером. — До тех пор, пока я властвую в этих землях, — цедит Старк таким голосом, что даже прожженный интриган чувствует себя не в своей тарелке, — мои права будут реализовываться тогда, когда я сказал, и в том объеме, который я назначил, потому что я есть закон! В его голосе раскаты грома, обещающие дикий шторм со множеством жертв, хотя он даже не повысил тона. Безошибочным чутьем советник понимает, что спорить сейчас с мужчиной, что со вздувшейся на виске веной сверлит его немигающим взглядом — это все равно, что попытаться отнять кусок мяса у голодного льва, потому, сглотнув, молча кивает. — Будет исполнено, господин. Привести сразу в ваши покои? — Да. И проследите, чтобы до того момента никто его и пальцем не коснулся. Советник открывает было рот, чтобы возразить, что по доброй воле омега может и не пойти, но вовремя осекается. Лорд явно не настроен слушать чужие аргументы, а у мальчишки два младших брата, в которых он, по докладам пташек, души не чает. Он пойдет добровольно. Когда двери за ним закрываются, нож для бумаг втыкается предку прямо в лоб, запущенный меткой рукой. Столько лет он провёл, с презрением наблюдая за отцом, регулярно портящим молоденьких омег в своих владениях. Сколько раз давал себе и богам зароки не идти по его стопам, множа насилие и страх в глазах самых слабых из подданных. Не единожды с глубоким мстительным удовлетворением наказывал старожил, не желающих после смерти старого лорда подчиниться правилам, установленным его преемником, и упрямо не обращающих внимания на протесты омег, которых унизительно брали, где придётся, считая это своим законным правом. Старинное серебряное зеркало на дальней стене отражает мрачные думы, проступающие на челе лорда Старка Второго, единственного сына и наследника лорда Старка Первого. Даже в своих покоях он мечется беспокойным зверем. Здесь нет портретов с образами прошлого, но насмешливый взгляд темных глаз, неприятно похожих на его собственные, все ещё преследует лорда, куда бы он ни шёл. Ты моя плоть и кровь, в тебе не только мои доблести и мои таланты — слабости и грехи ты тоже получишь, это наследство, от которого невозможно отказаться. Он знает в глубине души, что это не сработает, но должен предпринять хотя бы видимость попытки для того, что теплится остатками совести и убеждений в дальнем углу, поэтому накидывает длинный плащ с капюшоном и быстрым шагом идет туда, где проводит свой досуг добрая часть его вельмож. Скрытое от случайных зевак и нежеланных посетителей заведение приоткрывает для лорда свою тяжелую бордовую завесь с золотистыми кистями, впуская в мир чувственных удовольствий для избранных. Редкие в столь ранний час гости быстро выпроваживаются хозяйкой, а самые прекрасные омеги (и парочка альф, если вдруг ваше сиятельство желает чего-то особенного), которых можно достать за деньги, построены стройным тихо щебечущим рядом в большой зале. Самый высокопоставленный гость, который когда либо мог оказаться в этих стенах, идет вдоль пышного цветника идеальных форм, гладких шелков и разнообразных ароматов. Удушливая сирень, приторные абрикосы, вязкий шоколад. Они забиваются в нос и легкие, раздражают слизистые глаз, провоцируют выделение слюны, которую тотчас хочется выплюнуть. От них хочется откашляться, смыть с себя эту какофонию чистой прохладной водой, погрузиться в неё целиком и скрыться в ней от всех внешних звуков и запахов. Лорд досадливо морщится, прижимая к носу платок в подступающем приступе тошноты, бросает на ходу мешочек с золотом испуганной, что не смогла угодить, хозяйке, и выходит прочь из бархатного полумрака обратно, под безжалостный солнечный свет, высвечивающий его прошлые и будущие грехи. Мрачный вид господина расталкивает обитателей замка по дальним углам. Никто не мешает ему предаваться тяжелой думе в оглушительной тишине и неподвижности длинных коридоров и пустых зал — лишь невесомые пылинки порхают в лучах, прочерченных косыми линиями из узких бойниц. Когда эти линии окончательно ложатся в горизонталь, а затем рассеиваются на едва видимые частицы, лорд следует в свои покои и, замерев у окна, провожает взглядом розоватый послед закатившегося солнца в ясном летнем небе. Шаги в гулком коридоре слышны издалека, от самой лестницы. Лорду кажется, что он отчетливо разбирает звуки трех пар ног — две грузные и шумные, и третья, на их фоне практически невесомая, что ступает немного чаще. Скоро, так или иначе, но всё закончится, а пока у Старка остается последняя призрачная надежда сохранить самого себя — часть его ещё надеется, что всё это было лишь миражом, игрой взбудораженного сознания, связавшего долгожданное возвращение к любимому источнику с образом большеглазого омеги. Что, увидев его снова, он не найдет в случайно встреченном юноше ничего особенного, даст ему немного денег за причиненные неудобства и отпустит к будущему мужу, пожелав счастливой семейной жизни. Подивится самому себе, съест плотный ужин и уснет спокойным сном рядом лишь с теми грехами, которые успел вписать на свой счет раньше. Надежда эта растворяется в пустом воздухе покоев точь-в-точь как закатные лучи, стоит лишь Питеру в сопровождении двух рослых альф показаться на его пороге. Другая половина, жаждущая, чтобы наваждение оказалось явью, ликует — со своими сжатыми в полоску губами и сверкающими из-под сердитых бровей глазами мальчишка выглядит еще притягательнее, чем казалось лорду в его фантазиях. Безмолвные стражи, повинуясь знаку, поданному господином, покидают спальню, оставляя того с глазу на глаз с его проклятьем, его благословением, его сладким будущим грехом, отголоски которого уже витают вокруг. Наваждение сверлит его исподлобья взглядом, под которым на повелителя северных и южных земель ложится тень замешательства. Он отворачивается от своего визави и идет к небольшому круглому столу у стены, полному напитков и фруктов. Жажда, которая мучает его с самого утра, обостряется, и он залпом опрокидывает в себя полный воды хрустальный кубок, но это, кажется, лишь усугубляет ситуацию. Плеснув в другой, золотой, инкрустированный каменьями, вина, он пробует залить эту сухость на языке виноградной терпкостью. Вино чуть усмиряет пляшущих демонов в груди, даёт возможность собрать воедино разрозненные клочки мыслей. Энтони решительно гонит от себя навязчивое ощущение неправильности происходящего, а зверь, поднимающий голову где-то в темных закоулках его души, довольно поддакивает этому. Нет ничего неправильного в том, что должно случиться, шепчет он, иногда срываясь на рык. Загляни чуть глубже, и ты поймешь, что это самая правильная вещь в целом мире. Что так было предначертано. Что ты берёшь то, что принадлежит тебе по праву. Лорд отставляет кубок и поворачивается к Питеру. Игнорируя взгляд, которым тот, видимо, и в самом деле надеется его прожечь, внимательно рассматривает мальчишку с головы до пят. Тайный советник позаботился даже о том, чтобы преподнести господину его законное право в презентабельном виде — омегу явно принудили отмыться, причесаться и нарядили в тряпки, с которыми тот отродясь и рядом не стоял. Ослепительно белая туника подпоясана узким ремешком с золотым плетением. Тонкая ткань струится по фигуре, эффектно оттеняя её рельеф и при этом удивительным образом сглаживая его в плавные линии. Длинные ноги напряжены — очевидно, юноша привык к более закрытой одежде и теперь чувствует себя выставленным на обозрение. Шнуровка кожаных сандалий оплетает изящные щиколотки, и Энтони не может не представить свою ладонь стискивающей это хрупкое место. Даже изящная линия плеч подчеркнута серебряными побрякушками, надетыми на шею омеги. Лорд обходит неподвижного пленника кругом, останавливается плечом к плечу, глядя в противоположную сторону. Склоняет голову к покрытой белым шелком коже, глубоко вдыхает воздух рядом с голой шеей. Это оно. Стремительный прозрачный поток врывается в легкие, напитывает собой, как дождь, проливающийся после долгой засухи на иссохшую землю. Еще пол-оборота — и он стоит за его спиной, почти касаясь носом кудрей цвета спелой ржи. Ведет ладонями от локтей к плечам, едва, через раз, касаясь голой кожи, и искры, вышибаемые этими простыми прикосновениями, мелькают в сгущающемся сумраке летнего вечера — если не моргать, то, кажется, можно будет увидеть их невооруженным взглядом. Питер чуть покачивается, едва не сбитый с ног жаром чужих пальцев, но вот уже овладевает собой и снова замирает, напряженный, как натянутая струна. Еще два шага по кругу — и Энтони стоит прямо перед ним — почти вплотную, но не касаясь. С высоты его роста видны подрагивающие ресницы над взглядом, бегающим внизу. Вероятно, мальчишка смотрит на их ноги, оказавшиеся в непосредственной близости. Мозолистая рука ложится на щеку, большой палец задевает губы. Движением, не предполагающим сопротивления, поднимает юное лицо к себе. Питер подчиняется, но взгляд оставляет опущенным. Теперь ему видна мужественная широкая грудь в распахнутой горловине черной рубахи. Энтони чувствует запах его губ, чувствует порывисто вылетающее из напряженных, раздувающихся ноздрей дыхание. В одном из своих походов, в изнурительно жаркий день он нашел чистейший горный водопад и долго стоял под его струями, пропитываясь живительной влагой. Сейчас он будто снова оказался там, и вокруг него шумят чистые струи. Он хочет отведать их вкус, прокатить по языку, насладиться им сполна. Склоняется ниже, тянется к плотно сомкнутому розовому рту, замирая лишь тогда, когда только самый тонкий лист папируса можно было бы поместить между их губами. Короткое, но максимально резкое движение, сдавленный вскрик. Рука лорда медленно поднимает до уровня груди стиснутую в железной хватке мальчишескую кисть с зажатым в ней тонким кинжалом. Одного взгляда на клинок достаточно, чтобы понять — им можно рассечь конский волос на лету. Так же медленно переводит он взгляд на пылающее лицо. — И на что ты рассчитывал, позволь спросить?.. — На твёрдую руку, — резко впивается в него прямым взглядом мальчишка. — И быструю смерть, — переводит он глаза на окно. Покои Старка высоко, под ними — каменные ступени замка. Ни у кого не было бы шанса при падении, и Энтони невольно дёргает омегу на себя, представив на седом граните его изломанное тело в белых тряпках с ползущими снизу алыми пятнами. — Отпусти, — приказывает он, глядя на руку, все ещё сжимающую резную рукоять кинжала. Исход противостояния предрешён, но упрямство родилось вперёд этого кудрявого недоразумения, поэтому он продолжает держаться за кинжал, как падающий в пропасть хватается за растущее на краю обрыва деревце. Одного нажатия на нужное сухожилие будет достаточно, чтобы тонкие пальцы разжались сами собой, но Старку хочется не этого. Склонившись ближе, он с глухим рыком повторяет приказ, с небывалым ранее удовлетворением наблюдая как мальчишка, сжав зубы, подчиняется его воле. Никогда раньше лорд не задействовал альфа-голос. Все омеги, с которыми он когда-либо имел дело, и без того были готовы на всё. Даже среди более крупных и мускулистых альф лорд Энтони привлекал все взгляды, как настоящий бриллиант своим благородным сиянием выделяется среди блестящих стеклянных побрякушек. Он всегда мог выбрать любую — они шли с ним добровольно и с готовностью, гордо посматривая на менее удачливых товарок. В тех редких случаях, когда омега, на которую он положил глаз, не подчинялась добровольно, он не принуждал — к чему уподобляться отцу, на которого он всю жизнь опасался стать похожим?.. Незаменимых не бывает, это всего лишь омеги — место одной готовы занять десятки других. Он легко отпустил ту вдову, твердо намеренную сохранить верность погибшему мужу, и того перепуганного близорукого вражеского оруженосца, во взгляде которого прочел явно выраженную готовность умереть, если его честь будет попрана противником. Такие выходки могли бы пошатнуть его авторитет среди рати, поэтому ни в чем ином Старк не давал спуску окружающим. Он сам выносил приговоры и сам приводил их в исполнение, не перекладывая свою ношу на палача. Ни один предатель в его рядах не знал прощения. Ни один мародер не уходил безнаказанным. Ни на одно бесчинство он не смотрел сквозь пальцы. Безупречная репутация и безоговорочная верность принципам — таким все знали лорда Старка. Таким он сам знал себя. И что теперь?.. Неужели он перешагнет через то, во что верил, из-за этого юнца, загнанным волком смотрящего на него внизу вверх?.. Он знает ответ, но не хочет ему верить. — Что, и впрямь убил бы? Неужели настолько противен тебе, а, душа моя?.. — подтягивает одной рукой за грудки к себе, безжалостно сминая тонкую ткань. — Что-то у колодца мне так не показалось. — «Не показалось», — передразнивает Питер. Неслыханная дерзость. За сорок вёсен не нашлось еще человека, который рискнул бы так откровенно дразнить лорда. Видимо, мальчишка чувствует себя на эшафоте, где уже нечего терять. — Не показалось! Да я… я! Я вас боготворил! Думал, вы лучший из людей! А вы… Широкая хватка смыкается на тонком горле — вода вокруг Старка неистово бурлит, и это отзывается кипящей в его крови яростью. Да как смеет он, неоперившийся юнец, бросать ему в лицо подобные обвинения! Высказывать свою разочарованность, своё презрение?! Лорд донельзя зол на наглеца. Лорд донельзя зол на себя — за то, что хочет оправдаться, объясниться, наговорить кучу глупостей. Он промолчит, разумеется — не хватало еще распинаться перед каким-то омегой. Энтони резко разжимает руку, и Питер, до того почти висящий в его смертельном захвате, едва не оседает на землю, ловит ртом воздух, но удерживается на ногах, трет себя за горло и смаргивает выступившие на глазах от удушья слёзы. Смерть кажется красивой лишь издали, а вблизи, как ни крути, редкостная дрянь. Плеснувший ещё вина в золотой кубок лорд пинает кинжал, что так и валяется под ногами, в дальний угол. — Ах, рухнувшие идеалы — какая драма, какой накал! — иронизирует он, отправляя небрежным жестом несколько виноградин в рот, боковым зрением прикидывая расстояние от Питера до окна и их взаимное расположение. Не успеет, успокаивается почему-то лорд, никак не успеет. Зачем ему вообще печься о судьбе человека, покусившегося на убийство и подлежащего суду, он старается сейчас не думать. — Но с жизнью-то зачем прощаться? Это же явно не худшее, что может произойти с омегой в нашем мире. Получил бы удовольствие — уж поверь, я бы об этом позаботился, простился заодно с детскими иллюзиями — все рано или поздно через это проходят. Такова жизнь. Обернувшись, смотрит на мальчишку, чуть закинув голову назад и прикрыв веки. — О, спасибо, достопочтимый лорд, что соизволили объяснить мне, какова жизнь, — кривится в усмешке миловидное личико. — Вот только я и сам знаю кое-что о жизни омег, с которыми господа воспользовались своим «законным правом». Он так и не простил её, за все двадцать лет! А ведь она была просто жертвой обстоятельств, безвольной рабыней вашего батюшки, лорд Старк! Он не называет имен, но Энтони и без того понимает, что Питер говорит о своих родителях. — Изводил её всю жизнь этим, избивал, и с обрыва того тоже он её толкнул… чай, не сама упала! И все это понимают, все! Но он отлично знает своё дело, берёт по-божески и со всеми в приятельских отношениях, поэтому им удобнее оказалось сделать вид, что это несчастный случай! — губы дрожат от негодования и обиды. — Уж лучше смерть, чем такая жизнь. Вы же меня казните теперь, да? — добавляет он вдруг, и это звучит почему-то так по-детски наивно и даже отчасти трогательно, особенно для человека, который принес на свидание кинжал, чтобы убить своего господина. Лорд молчит, пристально глядя на юношу так долго, что тот, растративший на эмоциональный спич, который так долго в себе носил, весь запал, поникает плечами, уговаривая себя не расплакаться из-за упоминания о матери. Прошло больше года, но ему до сих мерещится её силуэт в толпе, а весёлый голос всё так же звучит в памяти, когда он играет с младшими. Раскрасневшиеся щеки пылают, и хочется прижать к ним прохладные ладони, чтобы немного остыть, но под тяжелым взглядом лорда он боится лишний раз шевельнуться, поэтому пытается хотя бы замедлить дыхание, сильно сбитое происходящим. Энтони видны его мелькающие в складках одеяния пальцы, которыми тот теребит подол, задевая рельеф бедер. Видны просвечивающие из-под белого шёлка напряженные соски. Видно, как он снова и снова кусает губы изнутри, терзая нежную плоть. Зверь в альфе утробно рычит. Он хочет быть этими пальцами, этим шёлком, этими зубами. Сделав еще глоток вина, подходит неспешно, заложив руки за спину. — Казнить было бы уместно, пожалуй… Но, раз уж твоя нелепая попытка не увенчалась успехом, мы поступим так, — лорд снова останавливается за спиной омеги и кладет широкие ладони на его плечи, поглаживая мизинцами выступающие косточки и наблюдая за мурашками, сбегающими по гладкой коже к локтям. — Я спрошу три раза, желаешь ли ты уйти. Когда ты ответишь «да» в третий, то выйдешь за эту дверь навсегда. Если хочешь, выйдешь завтра замуж спокойно — уверен, будущему муженьку хватит нюха понять, что ты остался нетронут. — А если не хочу? — слишком быстро отзывается юноша на столь неожиданное предложение, чуть поворачивая голову, и зверь внутри довольно рыкает. Лорд видит длинные ресницы, показавшиеся из-за щеки. Темный полупрофиль мальчишки на фоне еще светящегося синим вечернего окна хочется сохранить, заменив им все портреты в его кабинете. — Можешь отправиться со следующим обозом в южные земли, которые теперь наши. Там осталось так мало альф, что омеги чувствуют себя относительно спокойно и занимаются самой разной работой… Возможно, тебе даже позволят держать оружие. Энтони чувствует грудью, которой почти касается стройной спины, как заколотилось сердце омеги от услышанного, и как его собственное сжалось на секунду. Он ещё никогда не отказывался от своих слов, но, если в этот раз выбранная тактика не приведет к желаемому результату, он вовсе не уверен в том, что выполнит обещание. Брать омегу силой, пожалуй, всё равно не будет, но и отпустить от себя так просто вряд ли сможет. Только не теперь, когда его тепло, его свежесть и живость так близки и желанны в своей призрачной доступности. Руки, которые привыкли крепко обхватывать рукоять тяжелого меча, умеют обращаться и с хрупкими предметами, поэтому соскальзывают по плечам вниз, сжимая их ровно насколько, чтобы короткие волоски на задней части шеи чуть шевельнулись. Ладони раскрываются, но только чтобы обхватить шире — касаясь груди, подрагивающей в такт ударам разгоняющегося сердца. Альфа склоняется ниже, ведет кончиком носа по длинной шее, а затем возвращается обратно вверх, к уху, скрытому мягкими локонами. — Желаешь уйти, Питер-р? — он тянет низким голосом рычащую букву в конце имени, и омегу пробивает волной дрожи, будто что-то первобытное всколыхнулось в нём от этого звука. Мужчина, стоящий сзади, ненавистен ему. Он не просто обычный похотливый альфа из тех, что провожают каждую симпатичную мордашку вульгарными комментариями. Он — герой детства, который заставлял Питера верить в лучшее, в то, что не все альфы — похотливые бездушные ублюдки, готовые трахнуть любую приглянувшуюся омегу при первой удобной возможности. Но вера эта обернулась горьким разочарованием, сделав еще больнее. Лучше бы он не покупался на миф о благородном лорде, разнесенный людской молвой. Лучше бы никогда не встречался с кумиром. Тогда Питеру не пришлось бы стоять сейчас здесь, с горящей в местах его прикосновений кожей и слабыми от его ауры коленями, не пришлось бы с отвращением обнаруживать в себе омежью сущность, которая заговорила в нём впервые за семнадцать лет, зато сразу в полный голос, требуя сдаться в эту сладкую власть. В обществе глуповатого альфы, которого отец назначил ему в мужья, Питер не чувствовал ничего подобного — лишь скуку от его попыток ухаживать и желание промыть нос после навязчивого дымного аромата. Теперь же ему приходится крепко стискивать зубы и держать себя в руках, чтобы не откинуться на широкую грудь Старка, которая манит своим жаром. — Желаю, — сквозь зубы цедит он, впиваясь ногтями в голые бедра, чтобы отвлечься от прихвативших его мочку губ, а затем коротко стонет, когда губы сменяются острыми зубами, и по его телу бежит мощный разряд от укуса, добивая этим и без того плохо держащие юношу ноги. Старк подхватывает готовое рухнуть тело, прижимая его к себе. Кожа омеги прохладная и гладкая, почти как шёлк, покрывающий её. Одной рукой Энтони крепко держит его поперёк груди, цепляясь за серебряные побрякушки, а другой тянет назад за тазовую косточку, и сердце Питера начинает колотиться ещё безумнее, когда в его копчик упирается желание альфы, выраженное уже столь явно. Шумно втянув воздух над ухом, Старк подхватывает его на руки с такой легкостью, будто мальчишка не тяжелее котёнка, и, сделав несколько шагов к огромной кровати, почти полностью утопленной в нишу в стене, опускает его на дорогой синий бархат, которым покрыто ложе. Близость такого властного и распалённого альфы мутит разум, но Питер, против воли наслаждаясь тем, что может немного расслабиться после долгой стойки навытяжку, всё же пытается сосредоточиться на цели. Ему осталось отказать всего два раза — и тогда он будет свободен, сможет избежать не только суда и поругания его чести, но и нежеланного брака, сможет уехать отсюда и начать все заново, без всяких мужланов, которых всю жизнь в большинстве своём презирал. Он усиленно думает о грядущей свободе, когда горячие пальцы пробегают по его ноге от внутренней поверхности колена вверх, огибают бедро и сжимают его у основания, под самой ягодицей. Энтони нависает над ним, практически не касаясь, и Питер не может не представлять, как было бы хорошо, если бы мощное тяжелое тело опустилось на него всем свои весом. Губы мужчины чертят сухую покалывающую дорожку от ключиц, что показались в распахнувшейся на груди тунике, по шее вверх, замирают под подбородком. Крепкая кисть утопает в кудрях цвета ржи, оттягивает их назад, открывая доступ к шее, и из омеги вырывается первый короткий всхлип, который он не успевает сдержать из-за непривычно ярких ощущений, струящихся от корней волос и по животу прямо к паху. Когда Старк обводит языком его кадык и ведет им широкую линию вверх, где прихватывает зубами линию челюсти, мальчишку выгибает дугой, но он уже закусил губы, поэтому ни звука не срывается с них в эту летнюю ночь.       Холодное сияние луны уже полностью залило покои лорда, и в нём Энтони своим острым зрением видит глубокие мечущиеся глаза и крошечные капли пота, выступившие на лбу омеги. Но Питер упрямо молчит и лишь вздрагивает, когда мужчина всасывает нежную кожу у ключиц и поглаживает кончиками пальцев напряженные бедра, а вот тело предает юного хозяина — Энтони чувствует низом живота касание напряженной плоти, и всё в нём отзывается на это волной эйфории. — Ты желаешь уйти, Питер? — его губы касаются тонкой, будто жемчужной раковины уха, когда он шепчет вопрос, уже уверенный в ответе. Питер отворачивается от альфы настолько, насколько это позволяет его поза. Ему одновременно и плохо, и хорошо, в паху всё скручивается тугими спиралями, тянет и ломает так, как никогда не бывало наедине с собой, тело требует чего-то большего, а кожа горит огнем. Белая туника уже пропиталась его потом почти полностью, особенно внизу спины. — М-м-х… м-да! — с усилием выговаривает он, едва не плача при мысли о том, как справится с этим изводящим тело желанием, когда Старк отпустит его. Питер интуитивно чувствует, что только тому под силу утолить этот жадный голод, но слишком горд, чтобы признать это. В альфе же в ответ на отказ поднимается шквал негодования пополам с саднящим волнением. Он уже смирился с тем, что поступится принципами, что нарушит данное слово, что станет отражением ненавистного отца ради того, чтобы оставить мальчишку себе, но зверь внутри не готов смириться с тем, что омега отвергает его. Что манящая чистая вода, в которую хочется нырнуть с головой, отдаваясь её воле целиком, смыкается перед ним сухим льдом или пытается уйти в песок, лишь бы не впустить в себя альфу, горящего вожделением. Низко рыкнув, Энтони прикусывает тонкую кожу за ухом и с треском дергает отворот белой ткани вниз, оголяя гибкий мускулистый торс и оглаживая его ладонью. Теперь струящийся шёлк прикрывает лишь самые интимные юношеские места, и Старк из последних сил сдерживается от того, чтобы сорвать с него эти тряпки окончательно. Он рвано выдыхает и накрывает Питера своим телом, заводя его руки за голову. Его губы так близко, и бьющая ключом свежесть тянет отпить хоть немного, но лорду отчего-то не хочется так. — Ну же, взгляни на меня, душа моя, — скользит он словами по бархатной щеке, — я ведь вижу, ты хочешь этого… твое тело просит меня, почему ты сопротивляешься ему? Питер-р-р… Пальцы одной руки кружат между безвольно разведенных бёдер, собирая прозрачную влагу, но не заходя дальше, губы гладят зажмуренные глаза и целуют сведенные брови. — Восхитительный, как юный бог, как чистое кристаллизованное вожделение, я не могу противиться этой тяге, почему ты можешь? — голос альфы перетекает в утробное рычание, когда он трется каменно-твердым членом о распластанное под ним тело. Марево, окутывающее Питера, всё сгущается, наваливается на него с каждым словом, каждым движением Старка мягким, но плотным и бесконечно тяжёлым грузом, под которым всё сложнее удерживаться на плаву, не дать поглотить себя этой загадочной пучине, которая манит с каждой минутой всё громче, всё настойчивее. Он размыкает губы, из последних сил не срываясь в стон: — Что будет, если… если я… ум-м-мф! , — не сумев договорить, он давит вскрик в ладони, когда мужчина сжимает и чуть прокручивает его сосок двумя пальцами. Это победа, это то, что и было нужно — теперь Энтони достаточно лишь дать ему гарантии, пообещать свою руку, свою метку и место подле себя в тронном зале — ведь он действительно хочет бросить всё это к ногам юноши… Но лорд медлит. Он изменил самому себе, чтобы оказаться сейчас здесь, и жаждет того же от омеги — чтобы тот сделал шаг навстречу, зная, что рискует всем. Что может оказаться в худшем положении, чем был. — Ты станешь моим… целиком и полностью… моим, — запускает Старк руки под его лопатки, вжимая гибкое тело в себя. — Я войду в тебя так глубоко, как тебе и не снилось, и ты будешь беспомощен, как бабочка на игле, насаженный на мой узел, и мой запах покроет тебя снаружи и изнутри, пока твое тело будет биться в сладкой агонии снова и снова… Ты желаешь уйти, Питер? Его лоб почти упирается в лоб мальчишки, дыхание срывается на хрипы, струйки ветра, доносящиеся из окна, холодят влажную в испарине спину. Он неотрывно смотрит в темные глаза, в которых отражается его собственное отчаянное желание и надеется на то, что его слабость не будет обнаружена. Бесконечно долгие секунды Питер всматривается в освещенное лунным сиянием лицо мужчины, для которого он — и омега понимает это каким-то древним инстинктом — самое желанное существо в целом свете. И… что он остановится прямо сейчас, если Питер третий раз подтвердит готовность уйти, не причинит ему зла и не сделает ничего против его воли. С усилием вдохнув и облизнувшись коротким движением, омега подаётся вперед и прижимается к приоткрытым губам над собой. В тот же миг на него будто обрушивается ураган, чужой язык проникает в его рот так глубоко, насколько это возможно, губы требовательно сминают губы, руки мужчины везде, сильные и быстрые — остатки туники летят белыми клочьями на пол, и у Питера перед глазами мелькает виденная им когда-то картина: почтовый голубь, которого настиг и терзает ястреб. Как и в хищной птице, в альфе, что рвёт его одежду, бушует такое яростное вожделение, что омега невольно замирает, ожидая боли. Но вместо острых когтей в его тело впиваются жадные поцелуи, чередующиеся укусами, и он в этом шквале порывистой страсти он забывает о страхе, стеснении, последствиях, о том, что в глубине души всегда боялся сделать что-то нелепое или неправильное в свой первый раз. Его стоны, которые уже не сдержать никакими заслонами, льются прерывистым потоком, и ощущений по всему телу так много, что он не успевает даже заметить, как чужой рот обхватывает его в самом чувствительном месте, там, где сходятся, скручиваясь все туже, все спирали его желания. По телу пробегает мощный разряд, когда они резко высвобождаются, Питер до спазма сжимает ягодицы, подаваясь вперед желанной тесноте, а затем, вздрагивая от догоняющих волн судорог, медленно оседает обратно на бархат покрывала. Над его лицом нависает довольно облизывающийся альфа, в глазах которого бушует ураганный ветер. — Ты вкуснее, чем вода и вино, ты — лучшее, что я пробовал, Пите-ер… Самый прекрасный источник чистого наслаждения, я буду пить из тебя снова и снова, сохраню тебя от всего остального мира только для себя, душа моя, — голос альфы еле доносится до затуманенного сознания, и разомлевший Питер даже не дергается, когда крупные пальцы, еще недавно сжимавшие его горло, проникают внутрь его тела. Он чувствует лишь тяжесть внизу живота и вновь сгущающееся в крови желание, к которому примешивается новая потребность — доставить наслаждение альфе, удовлетворить его голод, который ощущает каждой клеткой кожи. Остатки гордости пытаются подавать голос, но омежья сущность уже взяла верх в этом противостоянии, поэтому Питер в интуитивном жесте отводит бедро шире в сторону и легко закидывает лодыжку на мужское плечо. Энтони реагирует незамедлительно, подталкивает их выше по кровати, усаживаясь между раздвинутых для него ног, оглаживает крепкий тонкий стан, целует косточку на щиколотке. Четкими, но неторопливыми движениями развязывает ремешки сандалий, разматывает их, оголяя тонкую лодыжку. Теперь, когда добыча в его руках, можно оттянуть момент сладостного обладания еще немного. Покрывает поцелуями стопу, удовлетворенно слыша вновь участившееся дыхание в подушках. Подтягивает другую ногу, так же высвобождает её из кожаных пут, растирает пальцами красноватые следы, ласкает губами. Сводит ноги вместе, наклоняет их одной рукой вперед, с жадностью рассматривает открытую его взору картину — молочно-розовые крепкие бедра переходят в круглые ягодицы, нетронутый вход между ними щедро блестит смазкой — чистой, свежей, притягательной, как вода. Кольцо мышц сокращается, выталкивая еще несколько прозрачных капель, и от этого зрелища вальяжная неторопливость слетает с лорда, как легкий покров. Стиснув мальчишеские щиколотки еще сильнее, другой рукой он вцепляется в бедро и проводит болезненно уже твёрдым членом по промежности, останавливаясь напротив дырочки, которая сейчас выглядит слишком маленькой для его размеров. Даже в таком состоянии альфа притормаживает, лишь слегка надавив, колеблется, опасаясь причинить боль. Но когда омега коротко и просяще стонет, двигаясь навстречу и насаживаясь на дюйм со звенящим ахом, барьеры рушатся. Громко рыкнув, он загоняет сразу целиком и берет настойчивый, дикий темп, неотрывно глядя, как исчезает вся его внушительная длина в юном теле. Альков наполняется криками, звучание которых для лорда слаще любой музыки. Питер скулит и дёргается в те моменты, когда Энтони застывает глубоко внутри, скребёт руками по сбитой синеве покрывала, то закидывая их наверх, то пытаясь положить их на бёдра мужчины, чтобы заставить его двигаться, и альфа удовлетворенно поражается тому, как и в самом деле его добыча похожа сейчас на бабочку, пришпиленную к бархатной подушке. Он снова и снова раскачивается внутри, по-прежнему удерживая омегу за ноги почти на весу, выбивая из него мольбы и сбивчивые вздохи. Лишь когда тугой жар, раз за разом принимающий его в себя, начинает требовать свою дань всерьез, без отсрочек, Энтони разводит стройные бедра и опускается между ними, накрывая мальчишку своим телом. Касание губ — катализатор, взрывная реакция, пламенный взрыв, накрывающий обоих — и многоопытного зрелого лорда и едва созревшего юношу. Стоны смешиваются в замершем поцелуе, вжатые друг в друга тела сотрясает на пике мощного удовольствия. Стихия взяла своё, щедро одарив выжатую до капли плоть ярким экстазом. Обхватив Питера покрепче, лорд Старк перекатывается на спину и удовлетворенно откидывается в подушки, прижимая растекающегося по нему омегу к себе. Тот вяло ведет щекой по влажной коже, но вновь обмякает, опустив ладони на широкую мужскую грудь. Энтони накрывает его руку своей и хмыкает, когда изможденный и повязанный омега всё же дергает кистью, высвобождаясь, и опускает её вновь, но сверху. Не без удовольствия Старк представляет, сколько ещё уйдет времени на то, чтобы приручить и укротить этого строптивого юнца. Как сладко будет преодолевать его сопротивление, его непокорный нрав, раз за разом укладывая в свою постель и заставляя скулить и выгибаться под ласками. От одной мысли по низу живота пробегает спазм — Энтони снова хочет овладеть юношей, хотя ещё даже не вышел из него, но тот так сладко сопит на его плече, что он сдерживает порыв, рвано глубоко вдыхая и медленно выдыхая. Питер всё равно открывает глаза, чувствуя внутри себя дернувшуюся плоть. Энтони зарывает пальцы в его спутанные кудри, поглаживая голову, ловит на себе осторожный взгляд внизу. — Чем я пахну? — неожиданно для самого себя вдруг спрашивает он у мальчишки. Он знает, что его феромон, хоть и действует безотказно, не имеет выраженного запаха — каждая омега, что побывала в его постели, сочиняла что-то свое, стараясь угодить, но ещё ни разу их показания не совпадали. Лорд успевает пожалеть, что спросил, не желая слушать от Питера нечто подобное, когда тот приподнимает голову и заглядывает в глаза. В лунном свете он прекрасен, как античная статуя. — Воздухом. — Воздухом? — Ну да, воздухом. Ветром. Иногда — как перед грозой, иногда — как после дождя. А чаще… как… — сонный голос уже еле разборчиво звучит под покровом теплой ночи. — Когда выходишь утром… из душного дома на луг с росой… так. Питер вновь замирает в неподвижной тишине, и Энтони успевает погрузиться в свои мысли, думая, что тот уснул, поэтому не ожидает вновь услышать тихий шёпот, щекочущий кожу. — Ты забрал мою первую ночь… Старк хмыкает, прижимая мальчишку теснее к себе. — Забрал. И не жалею. Не дуйся, душа моя. В обмен я отдам тебе свою последнюю.