один холодный день

я устал чего то ждать, я не хочу ложиться спать, мне снова страшно, я звоню тебе. сковзь зарисованные инеем окна едва пробивались рассветные лучи, но их более чем хватало сделать квартиру чуть осветленнее, чем в предыдущие дни. те дни, когда туман в глазах не позволял увидеть хоть крапинку солнца, опустошающая серость вросла в тело кадзуторы, природнилась внутри и не желала уйти. на кухне мигала лампочка, давно бы стоило её поменять, вот только выйти из дома никак не хватило б сил. пусть мигает, возможно её непостоянность разшелестит мысли, привлечет внимание. он сидит на кровати, прижав колени, пальцы сжимают плечи, ногти болезненно впиваются в замерзшую кожу, вот вот и он порежится. а в следующий момент покатится одна единственная слеза и будь это фильм, в ней возможно б было рассмотреть сотни воспоминаний и картинок из головы, которые привели его в состояние живой смерти. замороженными пальцами в отсутствие горячей воды. вода с крана капает, шум её громче взлётов в аэропорту, она бьётся в голове, отчеканивает по стенкам, расходится по всей комнате. вьюга за окном кажется не такой громкой. когда наступил момент, что даже в тишине на самом деле никогда не тихо? вот наглая мысль прётся в глубины разума — как много я упускал живя без тишины. никогда не замечал, что она не столь молчалива, какой кажется. когда приходишь уставший домой после трудного дня где нибудь в шуме, там где полно людей, процессов и скоростей, заходишь в квартиру и радуешься — наконец-то тишина. но правда в том, что ни черта не тихо. теперь он услышал, просидев в четырех стенах дни и недели, узнал, как много звуков раньше не замечал попросту. заторможенными мыслями в отсутствии, конечно, тебя. вторая наглая мысль — я скучаю. столькими часами без него проживать больнее, чем годами в одиночестве до встречи с ним. а может холодно не от минуса за окнами, а от его отсутствия? ногти впились до крови, отчего? от осознания, как поступает с наото, кидает на произвол судьбы, кадзутора в худшем состоянии, потому обрывает связи и уходит без объяснений. но разве наото, что был рядом в дрожание и теплые улыбки этого достоин? он заслужил? нет, нет, нет. слезы горячим ручьем льются по щекам, режут кожу оттого что она холодная. нельзя было так поступать, никогда. такого как кадзутора нельзя принять, он непостоянен и чересчур проблематичен, вечно выскакивает с мешком своих переживаний, исчет помощи и заботы, а сам то? сам то он может дать хоть что то взамен? и я застыну. стук — наверняка ветки деревьев, шум воды из крана, снова стук, вода из крана, стук, вода, все в одном. нет нет, это стук в дверь, не шум воды, кто то в дверь стучится! и стоит их открывать? да он бы и не смог, для того нужно как минимум встать, проще проигнорировать. но стук не кончается, кто-то очень терпеливый тарабанит без умолку в двери, а может невоспитанный, раз все ещё не останавливается. кадзутора резко заморгал и наспех протёр глаза и щеки от слез, он выполз с кровати и поплёлся к двери. будь у него глазик, он бы сразу узнал, кто стучится и определил стоил ли открывать, но его нет. пальцы подводили своей дрожью, потому отпереть дверь давалось тяжело и не с первого раза, но как только он смог в глазах помутнело. может ему привиделось, может сон, но как бы ни было, видел он перед собой наото. он выглядел просто и неброско, не так как обычно, без костюмов, выглаженных рубашек и прочего. по виду, сказать — он был уставшим, вымотанным. губы кадзуторы задрожали, а руки и не останавливались, он не знал, что сказать, смолвить бы хоть сухое «привет, как ты» или «что ты здесь делаешь», но язык проглатывается, дыхание ускоряется, он чувствует стыд и неловкость. по большей степени от вины перед тачибаной. но в какой то момент становится спокойнее, серые глаза наото вдруг потеплели, сначала на его лице разрасталась удивлённая мина, но сейчас он ласково улыбнулся, будто бы успокаивая себя мыслью, что ханемия хотя бы жив и стоит вот перед ним. наото зашёл в квартиру и кинулся с крепкими объятиями, сжимая футболку казу, но не травмируя его кожу спины, показывая тем, что он добр и будет рядом, не причинит боль. — все в порядке, я пришел, — шептал словно в бреду наото. — я здесь. мне очень дорог твой взгляд, мне крайне важен твой цвет. к телу обрушилась волна, не та, что ледяная — та, что полна тёплая. наотовы пальцы бережно гладили голову, зачесывая волосы назад, его губы забирали слезы. все-таки кадзутора был прав — холодно совсем не от температуры, а от его отсутствия. внезапно шум воды затих, мигающая лампочка перестала раздражать глаз, квартира обрела покой, что так давно ушел отсюда. дрожь стихала, а шепот наото отдавался эхом в голове, пускай, он единственный останется там. они прошли в кухню, кадзутора сжимаясь сел на табурет у стола, пока наото ставил воду на чай. — где у тебя мёд? — в левой полке, сверху. чай с мёдом, тишина, голая зима за окном и наото, успокаивающий, защищающий — свой человек. посдедний потянулся в карман и достал оттуда пачку сигарет. он протянул одну и казу. тогда пар кипящей воды сплетался с дымом, запахи в комнате смешались, выделялся лишь один — природнившиеся парфюм тачибаны. щеки ханемии коснулись его пальцы, водя мягко большим пальцем, сохраняли покой. удушение, что убивало изо дня в день легчало, кожа покрывшаяся инием теплела. наото приблизился, ввел ожидавший неделями поцелуй, будто бы неосязаемый, едва касающийся губ, но все ещё поцелуй. казу обессиленно отдавался, почти падал в руки, словно ищущий дом. все так нашел. за окнами окончательно посветлело, рассвет пришёл к утру. и не к удивлению, в это время они сонные, без сил ушли спать. в простынях едва не потеряли друг друга, но как магниты быстро нашлись, сплелись, держа как можно крепче. уснули.