Никто не виноват

Как их вообще сюда занесло — никто не помнил, да и какой смысл был разбираться, если приходилось мириться с тем, что имеешь? Каким-то чудесным образом от начавшейся бури на Драконьем Хребте укрыться в пещере именно этой, именно под откосом Ущелья Спящего Дракона, пришло в голову им и только им двоим. Гнусное и неприятное совпадение, но Кэйа привык принимать обстоятельства и выуживать из них все самое позитивное. Уж ему-то никто не мог уступать в самообмане. Все было даже относительно мирно: вьюга подвывала на фоне, иногда сотрясая подвижные камни в пещерке, вино, разумно взятое с собой грело изнутри, а огонь Дилюка — снаружи. Они сидели так далеко, что капитана иногда забавила одна мысль — окажись укрытие уже — братишка уселся бы на потолок, лишь бы подальше от него. Это забавно. И чуточку больно, конечно. Он не мог судить о чувствах сводного брата, но что ни разу не замечал за ним — хотя бы небольшого смятения при виде его персоны. Он не мог отвечать за чужое сердце, но почему-то, из раза в раз, тепло его становилось все жарче, злее и ядовитее. Дилюк всегда был теплым, но стал обжигающим. Раньше Кэйа ощущал себя с ним, как с тем костром, у которого они сейчас сидят. Позади же него восседал тихушный пожар, которому только подкинь сухой листочек или веточку — сожрет полностью, выжигая искры даже на старом пепелище. Мужчина им и был — он сам сжег себя ложью, потом вовеки связался с пламенем брата и продолжал, смакуя, обливать бензином угли. Наверное, ему пожизненное призвание — помнить. Помнить и умирать от этих воспоминаний, украшая угли в золото и расставляя вместо искренних чувств Манэки-нэко. Надо сказать, выходило искусно. Так же искусно, как жить жизнью опротивевшей с первого дня. Он ненавидел вино, в котором утопает. Ненавидел эпатажные, вырвиглазные одеяния, буквально кричащие — «подходите, выставлено на продажу!». Интересно, что особенно яркой биркой светилась грудь, где всегда заполошно колотилось сердце. Кейа ненавидел дурные перепихоны где попало. Ему было мерзко, он часто плакал от того, как грязно было водиться с кем-то, любя одного человека, но не мог с собой ничего поделать. Фанатично причинял себе боль разными методами, видно, чтобы не жалеть ни о чем, уходя. Жизнь, где почти все ненавистно, не так уж и ценна. Но капитан проигрался в этом плане так быстро, как только смог. Никакие отвратительные пьянки, выходки, одежки и собеседники не перекроют Дилюка. Не перекроют никакие вообще чувства того трепетного ожидания каждой встречи. Безмолвной, но нужной, как иголка наркоману. За костром послышалось шевеление — Дилюк пытался устроиться спать. Кэйа с присущей наблюдательностью подмечал некоторые детали, сменившиеся столь быстро и незаметно, как пролетевшие годы их…конфликта. Дилюк стал совсем другим. Раньше он был угловатым и неловким, несколько скованным в движениях, отличных от сражений. И он много улыбался. Так много, но Кэйе и того было мало — жадность воспоминаний снедала его и каждая улыбка брата, каждый его смех не могли утолить его жажды. Новые его действия, действия с отпечатком в десять лет — капля в пустыне. Он смотрел, как слаженно и четко он сейчас движется, как беспристрастно его лицо, как безжизненны глаза и руки, он смотрел и умирал. Новый Дилюк — страшный Дилюк и в этом виноват только он, только капитан. Хоть где-то он не обманывался. И все же, те воспоминания, то счастье и безмятежность — вот, чем жил Кэйа. Жил прошлым, Архонты, да он сам пережиток прошлого, дитя Кхэнри’ах, ему тут, в настоящем, не место. При удобном, да и неудобном случае Кэйа возвращался в прошлое, дышал им и чувствовал только его. Когда ел — представлял ужин на Винокурне, вместе с, что ж, с семьей, когда мылся, предпочитал чан или ванну — по-другому в доме Рагнвиндра не бывало. Улыбался старой ухмылкой Дилюка, смеялся так, словно бы его глупый братец свалился с дерева, видел воочию каждую свою эмоцию — старую, пережитую. И даже, когда накрывало чем-то низменным, почти недостойным его жизни на Винокурне, Альберих возвращался туда. Придавленный возбуждением и выпивкой, совсем ошалевший и обезумевший, он вспоминал себя и Дилюка, когда они были семнадцатилетними юнцами. Такая детальная и нежная ночь, мужчина помнил ее в секундах и вздохах. Это было вербальное признанием — постыдное для сводных братьев, но такое нужное и своевременное. Они тогда такими оба неловкими и потными были — с высоты прошедших лет охота только смеяться. Зато Кэйа помнил поцелуи Дилюка. Слюнявые, мокрые, жадные и нежные, такие боязливые. Он помнил, как пискнул брат, почувствовав чужой язык во рту, помнил, как потом они паниковали, глядя на оторванную от камзола пуговицу. Что ж, оно того стоило. Стоило, потому что горячие руки брата были до помутнения чуткие. Раздевали они его лихорадочно и быстро-быстро, зато ласкали тело медленно, со смаком. Кэйа помнил дурманящий холод смазки промеж ягодиц, помнил и как больно было, потому что впервые. До отдающего ощущения представлял подвижное, смущенное лицо Дилюка, сосредоточенного лишь на первой попытке растянуть его. Конечно, в первый раз они провалились по части самого секса — когда братишка вставил, Кэйа от дискомфорта чуть не помер. Благо, хоть на весь дом не заорал, вот потеха была бы слугам и ужас — Крепусу. Но тогда как-то боль и неудобства отходили на задний план, потому что у Дилюка было такое живое лицо, потому что собственный пульсирующий член заглушал жжение меж ягодиц. Да, хорошее было время. — Хватит смотреть на меня. Кэйа слышал эту фразу, определенно, но в голове был Крепус, говоривший это ему маленькому. Он тогда так долго не мог привыкнуть к общению, к новой семье, что выражать привязанность мог лишь взглядом. Отца, наверное, это напрягало или смущало, вот он и спрашивал его: «Кэйа, почему ты смотришь?». — Я к тебе обращаюсь. Прекрати пялиться на меня. Альберих очнулся. Моргнул полусонно и взглянул в хмурое и словно бы искаженное лицо Дилюка. Кажется, говорили не у него в голове. — Смущаешься, братишка? — «извини, я не хотел» — Не переживай, приставать не буду. — Отвернись. — сухо произнес мужчина, в противовес отворачиваясь самостоятельно. — И не называй меня братом. Я тебе уже давно не семья. Ох, ну и как тут любить настоящее? — Извини, братишка, право, не хотел тебя злить. — Ты неисправим. — яро процедил Дилюк, напрягая мощную спину. — Всегда таким был. — Да-а, со мной трудно. — протянул Кэйа, не шибко представляя, что он вообще несет и к чему. Он ощущал, что мужчина на взводе, нет, он был чертовски зол уже когда они тут столкнулись, но остановиться не мог. Его всегда несло. — Но моя компания весьма приятна, несмотря на все трудности. Отвернулся, потому что покраснел, да, Люк? — даже говорит старыми обращениями. Может, ему стоило остаться в библиотеке? В строках пыльных фолиантов всегда найдется место. — Ты хоть думаешь, что говоришь? Помолчи, наконец. — гнев потрескивал угольками в чужом голосе. Кейа попытался припомнить, что такое могло приключиться у братца, но в голову никакие кричащие сенсации не приходили. Или он давно их не слушал. — Хорошо. Всегда имел уважение к чужой стыдливости. — Лучше бы в буре остался. — взвился Дилюк, проезжаясь ногой по ледяному камню. — Не пришлось бы тебя слушать. Всегда был эгоистом, чертов мудак! Кэйа опешил. Слишком бурная и живая реакция мужчины — он привык, что все его провокации улетали впустую. А тут, в мгновение ока, да и, считая его прошлые выходки, завелся-то Дилюк с ничего. Но злоба его была так яростна и отчетлива, что в пещере будто лед начал плавится. И, вдруг, от чего-то стало дико обидно. Наверное, за свои чувства и за все некогда им пережитое. Он долго думал, кого же выберет? И хотя всегда приходил к заключению, что так и не разобрался, в глубине души понимал — пойти против Монштада он уже не сможет. Если когда-то придет время Кхэнри’ах, он просто погибнет. Трусливо, жалко, зато не предав отца и свою любовь. И сейчас Альбериха разрывала обида, быть может, мнимая — почему он эгоист? Вернее, был тому один яркий пример, но ни до, ни после… Неужели Дилюк ни разу не пытался подумать о нем? Понять его мотивы? Ему не нужно было прощение — не заслуживал, но понимание… И злая обида колючими снежинками захватила сердце. — А ты? — Что, я? — Ты. Ты не эгоист, Дилюк? — Что, прости? Ты забываешься, Кэйа. — предупреждал, но завёлся еще сильнее с полпинка и глядел яростно, изгибая изуверски брови. — Смеешь мне говорить, что я тогда был эгоистом? — Тогда нет. — лениво отозвался Альберих, думая уже, что зря начал эту демагогию. — А вот сейчас — да. — И как тебя понимать? — Да как хочешь. — отмахнулся Кэйа, понимая бесполезность грядущего разговора. Сейчас бы отшутиться, привалившись к холодной стенке. — Спи, я смотреть не буду. — А не пошёл бы ты к черту! — кажется, в Дилюке давно зрел конфликт, так что просто он не угомонится. Досадно. — Эгоистичный предатель. — Ага. Как пожелаешь. Только уточни, как именно я Монштад предал. Кому и что я вообще мог доносить, скажем, лет в шесть? Ох, смотрите, в Монштаде популярен шампунь с запахом сосны! Важная информация, не думаешь? — Ты мне сам во всем сознался! — Да, я рассказал тебе, кто я на самом деле. Лгать надоело, особенно тебе… Но что я сделал? Разрушил что-то? Пытался кого-то убить? Я с этой информацией вообще ничего не делаю. Просто знаю…и все. — Да?! То есть, в твоём понимании сказать мне в день смерти отца такое не предательство? — Пожалуй, вот это оно и есть. — улыбнулся мужчина, начиная ещё больше ненавидеть себя. По-крайней мере за то, что вообще начал этот разговор. — Я и не оправдываюсь, да и прощения не прошу. Но, знаешь… Вот прошло много-много лет, Мастер Дилюк, мне казалось, тебе стало понятнее, почему я так поступил. Наверное, я ошибся. — О нет, мне всегда все было понятно. — чуть ли не рыча, сообщил брат, двигаясь навстречу Кэйе. — Ты поступил так, потому что мечтал предать меня и моего отца. Ты поступил так, потому что никогда не ценил нашей любви, потому что ты — эгоистичная сволочь! — мужчина действительно разошелся, потому что такие детские и утрированные доводы никогда прежде не звучали из уст Дилюка. Альберих рассмеялся, смахивая слезу. — Ну да… Люди всегда так поступают, когда их детьми выкидывают, возлагают непосильную ношу и вбивают в голову, что вот ты и все жители Монштада — убийцы. Что у тебя нет ни дома, ни семьи, из-за таких людей, как ты, Дилюк. Эгоистичный не то слово…глупый, наверное? Я так долго не мог понять, обязан я что-то или нет. Первые недели у меня, знаешь, было такое хобби — я сидел и думал, что привязываться к вам глупо, и что вообще хорошее отношение — ложь. Я представлял, даже не так, ощущал, как ты и отец выкидываете меня, как моя родня из Кхэнри’ах, как говорите что-то сделать, возлагаете какие-то надежды… Страшновато было, да. — И что же, мне пожалеть тебя? Бедный братец, так долго думал, предавать нас или нет? Если ты через жалость пытаешься выбить у меня прощение — лучше просто заткнись. Ты видимо забываешь, что в тот день у меня не стало отца и брата. Кейю передернуло от холода. — Вообще-то, я хотел объясниться и всего-то. На твоё прощение даже не уповаю, мастер Дилюк. — И что же я должен понять? Причину твоего признания в день смерти отца? Или причину твоего отсутствия на похоронах? Говори яснее. — ох, он и правда чудовищно разозлился. Кэйа подозревал, что в брате давно зрела эта злоба и обида, но даже не представлял, что узреет ее в такой ошеломительной форме. Яростью Дилюка можно было горы сметать. — Ты любил Крепуса? — Что? — даже гнев в глазах братца поутих, сменился на что-то нечитаемые, тяжелое. — Это ты к чему? — Ответь на вопрос, будь добр. — Любил, если тебе это доселе было непонятно. — И я своего любил. — отрубил Кэйа, отворачиваясь. На его лицо легла тень — тяжелая, как вина и грозная, как ненависть к самому себе. — Я хотел, чтобы он меня тоже любил. Крепус принял меня, тоже любил по-своему, но это другое… Я тоже хотел отца. Хотел, чтобы он гордился мною, даже учитывая, что я неудачник, лжец и подлец. Я хотел быть полезен своему отцу, хотел, чтобы он больше не покидал меня. Я же принёс пользу, меня не нужно оставлять! Ну, так мне казалось, лет пятнадцать назад. И так сложно было утихомирить ту ненависть, Боже Дилюк, ты даже не представляешь, когда я осознал, что полюбил вас. Мне хотелось вернуться к отцу героем для него, а в итоге я предал его. Предал его, тебя, Крепуса… И до сих пор я себя за это ненавижу. И за то признание тоже, потому что мне, всего на миг показалось, что пришло время для меня прекратить лгать. Пришло время не быть предателем хоть для кого-то, понимаешь? В подборе ситуаций я снова оплошал. Дилюк молчал. Как молчат леса, увидевшие смерть, как молчит ветер, унёсший с собой предсмертный крик. Молчал, вспоминал все реплики брата, все его действия, до того не понятные, но теперь кристально чистые. Он чувствовал снедающее противоречие в глубине собственного сознания, видел как нездорОво поведение Кэйи в принципе. Он распахнул ему свою душу и теперь, все те попойки, все те случайные раны, все те смешки, ужимки и отмашки — раскрылись, отреклись от обманки и предстали в ином свете. Мужчина видел только ложь, прикрывающую сплошную темень из конфликта. Ему даже стало жаль Кейю, потому что он его услышал. Как горько, что голос брата звучал внятно через столько лет. Как горько, что он не прозвучал в первый же день. — И что ты хочешь от меня услышать? — это не то, что хотелось ему сейчас сказать. Дилюку хотелось орать, но вышел тщедушный шёпот. — Да ничего. — вздохнул Кейа, а у мужчины ярость красной пеленой застелила глаза. — Давно держал в себе, устал немножко. Не заведи ты об этом разговора, ничего б не сказал. Просто чуть-чуть гордость прижала, ну, ты сам все понял. Челюсти заныли от того, как крепко Дилюк их стиснул. — И ты молчал? Все эти годы…просто молчал? — Ну, когда я в прошлый раз сказал тебе правду, ничего хорошего не вышло. — рассмеялся мужчина, прилипая к горлышку бутылки. Ветром снаружи сдуло зажжённый костёр. По пещере пронёсся рёв: дикий, истошный, лютый. Фирн под ногами натужно заскрипел, раздался лязг, грохот, топот и стало так тяжко, словно бы своды пещеры рухнули на голову. Откуда то из ало-красной темноты раздался спокойный голос Дилюка. — Извини. — декларировал он, без капли раскаяния, кажется. — Я разозлился и воткнул меч около тебя. Хотел, чтобы ты прекратил говорить. Трудно это… Мне нужно время. Я…тебя услышал. Дай мне время. Ох, черт, холодно. — Дилюк щелкнул пальцами и огонь вновь зажегся на обугленный брёвнах. Сердце мужчины ухнуло в ноги. Зачем он вообще решил воткнуть меч около Кейи? Зачем он… господибоже так трудно было воткнуть в землю.? Вообще не злиться, не психовать, черт их всех подери! — Ауч. — хмыкнул капитан, пытаясь что-поделать руками. Те слабели с каждой секундой. — Хороший прицел, братец, ты с годами не растерял…кх.хватку. — он не сколько раз кашлянул, смазывая кровь с губы. — Боже мой… — шепнул мужчина, ринувшись, кажется, разбив колени и самого себя. — Боже мой!.. Я…что я? Скажи мне…! — Что? Могу спасибо… Давно хотелось, да трус я. — Нет-нет… — из Дилюка скомкано, по кусочкам вырывались рыдания — громкие, мучительные. Он шумно плакал, прерывался на тихое, лихорадочное шипение и снова, будто забывшись, ревел. — Ты не посмеешь… — его руки дрожали в каком-то незавершенном действии, дергались в метре от рукояти и раны. Чтобы хоть попробовать донести Кейю до Монштада надо вытащить меч, но следом откроется рана. — Ты потерпишь? Пожалуйста! Совсем немного, мы доберемся до города так быстро, как сможем, только пожалуйста… — Делай, что хочешь, ты ведь сам все уже понял… — Кейа улыбался, прошибая до мурашек это своей комедией и тускнел, словно готовясь раствориться в воздухе. — Хэй! Только кое-что важное…ух…слушай! Слушаешь? — Да-да, конечно… Говори со мной, я все слушаю. — влага его слез уже промочила штаны капитана. Или он просто медленно, посмертно коченел. — Не вздумай винить себя. Это мое требование перед тем, как вытащишь меч. Не согласишься — не позволю. Дилюк закивал — лихорадочно, сколь можно больше и Кейа понял — он согласился бездумно, все еще не веря в произошедшее. Он все еще лелеял надежду что-то исправить. Вновь стало очень больно. Дальше события пронеслись грязным мазком. Было холодно, очень больно, было тепло в руках брата, был шепот с мольбами не корить себя… Последнее, что видел мужчина — слепящее и доброе солнце Монштада, яркие, ласковые огненные пряди брата и главные ворота города свободы. Был запах ветра и цветов, было тихо и спокойно. И кровью совсем не пахло. Он умер словно бы от старости. И таким счастливым стариком.