На руинах твоего имени

«Есть монстр, глубоко запертый в глубине моих глаз, от которого мне не удастся сбежать, как бы ни пытался. И когда наступит утро, я знаю: он все еще будет там — мой бесконечный кошмар»

© Citizen Soldier — Never Ending Nightmare

Безмолвие. Лишь трепещущее пламя в беззвучном полумраке отдает синими всполохами, что огненным кадром отражаются в его поблескивающих зрачках. Взгляд застыл, ресницы от сосредоточения и не думают смыкаться. Бомонт умер — как человек умер. Когда самолично надел на свою шею петлю с грузом и, не выдержав своей участи, необдуманно сделал шаг в бездну: спрыгнул со скалы своей прошлой жизни, погружаясь с головой в беспрерывный наркотический водоворот. Опустошенность — ничто по сравнению с черной тоской, Бомонт не станет ни с кем спорить по этому поводу. Тоска для него, как и прежде, единственная убивающая сила, что по жестокости превосходит даже саму жизнь. Кто-то скажет, что это всего лишь один из оттенков судьбы, всего лишь маленькая капля в огромном океане боли. Вот только вода в океане кислотой ядовитой пропитана, где капля — смерть, что сперва медленно разъедает вздымающуюся грудь, а после, создавая кровавую дыру меж дробящихся ребер, переходит к сердцу, навечно оставляя после себя окрашенную в ненависть пыль. Покров мглы лежит ровно, не шевелится, пока чьи-то шаги из прошлого не поднимут столпы пепла ввысь, распространяя по воздуху опасную, заражающую чужие души субстанцию. Бомонт всегда знал: любовь и смерть идут с Чонгуком рука об руку. Они всегда с ним. Его две неделимые сущности, что крошат чужие кости без шанса на спасение. Его нельзя любить, нельзя желать, иначе конец, неминуемая погибель. Но лидер любит… Любит и умирает. Чонгук проклят. Бомонт давно проклят вместе с ним. Уголки потрескавшихся губ сами безвольно от воспоминаний приподнимаются, растягивая побледневший от времени шрам, что достался лидеру на вечную память… Во имя нездоровой дружбы, которая его ненужной любовью была необратимо разрушена. Руки трясутся. Подрагивающий палец играючи проходится над языками обжигающего пламени, доставляя огрубевшей коже покалывающие ощущения еле слышимой боли. Оказывается, тело все еще что-то чувствует. А душа?.. Душа чувствует? Вовсе нет. Со временем ко всему привыкаешь. И Бомонт привык. Смирился с участью безостановочно гореть на костре собственного безумия, что больше не мучает, а лишь призрачно обжигает, подпитывая ядом давно пошатнувшийся от безысходности рассудок. — Я ждал тебя, Гук-и, — не отрываясь от огня, обращается к молчаливому собеседнику опьяненный токсинами лидер, пока его одержимость прямо сейчас сидит и ласково ему улыбается. — Я так долго ждал твоего возвращения, что неосознанно забыл черты твоего лица. Представляешь? — усмешка. — Забыл образ, который пытался всеми силами удерживать в своей голове. Ты только не суди меня, — переводит суженые зрачки на попрекающего его слушателя. — Понимаешь… я просто хотел увидеть тебя, и это, — указывает глазами на использованные шприцы, — это был единственный способ. Бомонту хочется обхватить себя руками, потому как тело пробивает неприятная дрожь. Ему холодно. Кажется, сегодня он вновь приблизил себя к запретной черте, где лишний миллиграмм яда, и ты уже хладный труп. Лидер знает: однажды эта черта будет окончательно стерта, и всему настанет конец. Его тоске настанет конец. — Сперва ты был ярким, словно настоящим. Но после твои потрясающие глаза начали медленно затухать, — с усилием сглатывает, начиная маниакально покачиваться. — И я увеличивал дозу. Потом еще и еще, но ты с каждым разом все быстрее исчезал, а когда я захотел слезть с этой дряни… То уже не смог. И теперь, — презрительная усмешка, — когда я жить не могу без иглы, ты вдруг решил меня навестить… Почему ты бросил меня? — шепчут с обидой вновь и вновь пересыхающие губы. — Оставил меня здесь одного? А я ведь ждал… Нет-нет, я знаю, ты мне ничего не обещал, но… Почему не остался со мной? Почему ушел? Секундная пауза. Беззвучный хохот напротив лидера разрывает пространство. — Тебе смешно? Взгляд лидера мгновенно заплывает пожирающим укором. — Это же ты… Ты, — указывает пальцем в пустоту, что освещается лишь перегревающейся зажигалкой. — Ты заставил меня подсесть на эту дрянь! Это ты! — сквозь ненавидящий рык с грохотом сметает рукой все со стола Бомонт, желая зубами вцепиться в желанное горло и купаться-купаться в крови своего собственного разбушевавшегося бреда. — Ты виноват в том, что я медленно подыхаю! — уже еле слышно. — Без тебя подыхаю, гребаная ты мразь… Зажигалка яростно летит в стену. Пламя гаснет. И только лишь на повторе, вцепившись пальцами в волосы: — Без тебя. Без тебя. Без тебя подыхаю. Любимый образ пропадает во мраке комнаты по щелчку пальцев, вновь оставляя Бомонта одного. — Снова сам с собой? — кивают на дверь, из-за которой доносится бессвязное бормотание. — Почему с собой? — насмешливо хмыкает охраняющий комнату пес. — Со своим «Гук-и» беседует. Он себе не изменяет: четвертый год одно и то же имя. Черт, я его наизусть уже выучил, — сплевывают на пол, выражая искреннее негодование. — Заебался слушать. — Такими темпами наш лидер долго не протянет. Вот только кого на его место ставить?.. Его все уважают. Среди здешних нет никого, кто бы смог его переплюнуть в безумии, но, на удивление, его методы управления действенные. — Осторожнее, — шипят в предупреждении. — За подобные разговоры он кожу с тебя заживо сдерет. А что по поводу замены, — оглядываются по сторонам в поиске лишних ушей, — она найдется, — произносят шепотом. — Нет никого, кого невозможно было бы заменить. — Привести! — резко доносится ярый крик из темного помещения, заставляя двух мужчин встрепенуться в удивлении. — Привести ко мне эту шлюху! Сейчас же! — О ком он? — Не ебу. Иди, — подталкивают пса к двери. — Узнай, кого притащить надо.

***

Сырость и спертость настолько пропитали стены темного «убежища», что при каждом глубоком вздохе заставляют грудную клетку делать длительные вынужденные паузы, потому как свежего воздуха по-прежнему не хватает. Мысли путаются. Каменистые стены перед глазами сливаются в одно смазанное, грязное пятно. Голоса друзей, что хранятся в памяти под значимым словом «семья», постепенно теряют свою неоспоримую важность, становясь все дальше, тише, незримее. Для кого-то семья — это жирный черный прочерк в изуродованной линии детской судьбы, запятнанный равнодушием и безответственностью названных «родителей». Но для Чонгука… Для него это слово стало неотъемлемой частью жизни, позволяющей пусть и не целостно, но все еще ощущать себя внутренне живым. Его считают монстром, чудовищем, не имеющим ни малейшего понятия о чувстве искренней любви. Но не каждый знает, а быть может, попросту не задумывается: чтобы победить главного монстра, необходимо самому таковым стать. Всецело пропитаться сутью жестокости, тем самым приблизив себя к искре высшего зла, чтобы в нужное время навечно ее потушить. И Кербер стал. Лично возвел свое имя на пьедестал мести. Не ради себя. Ради тех, кто заставил его поверить в то, что он вовсе не одинок. Ради тех, кто всегда будет помнить его имя. Поговаривают, что звезда начинает сиять ярко в тот момент, когда необратимо близится ее время смерти. Кербер готов стать той самой звездой, готов умереть во имя спасения тех, кого считает своей семьей. Ему просто нужно время. Совсем немного времени, чтобы набрать сил для уничтожающего взрыва. И тогда все закончится. Страдания душ, мечущихся в заточении Веатона, закончатся. «Гук, ты же понимаешь, что в нашей войне будут потери? Много потерь». Потери неизбежны. И одной из них, возможно, станет он сам. Чонгуку не страшно гореть в жерле вулкана собственной ярости. Не страшно после забвения отправиться в самую гущу ада, где, по мнению большинства, ему самое место. Потому прямо сейчас он горит, плавится на углях своего внутреннего кошмара. Его тело пробирает холодным ознобом, обволакивает каждую клеточку сражающегося организма, а в голове только шепот — родной женский голос. Он окликает его. Утягивает за собой. — Ему совсем плохо, — тихо выдыхает Тэхен, не сводя сосредоточенного взгляда с Чонгука, что в бреду пересохшими губами безостановочно шепчет одно единственное слово, застревающее лезвием меж сбивчиво вздымающихся ребер Кима. — Вдруг он не справится? — подросток тревожно переводит взгляд на травмированную ногу Гука, которого поглощает жар. Тэ старается не вслушиваться, не принимать близко к сердцу чужое и отчаянное «мама». Оно звучит тихо, для кого-то вовсе не слышимо, но для Тэхена — громче подрывающихся мин. Это слово для него слишком близкое, безмерно любимое и… навсегда утраченное. Когда Кима бросили в клетку, вынуждая ртом глотать грязную пыль, никто из находящихся внутри и словом не обмолвился. Лишь с пониманием поджав губы, глазами передавали свою беспомощную поддержку. И только один единственный человек не смотрел в его сторону. Чонгук лежал, мерно прикрыв веки, и только тяжело вздымающаяся грудь выдавала его все еще бьющееся сердце. В подземном мире время всегда течет иначе, кажется прозрачным, безжизненным, которое попросту невозможно отследить. Потому двадцать четыре часа с момента взрыва так же остались незамеченными, как и внезапно напавшая со спины инфекция, что бесшумно обживалась в кровоточащей ране Кербера, чтобы позже, с разражающимся пламенем внутри, громко объявить всем о своем законном присутствии. Сотканное из боли тело неожиданно дало сбой. — Вдруг он не выжив… — Тэхен! — с долей грубости обрывает его Юнги, не давая закончить необоснованную теорию. — Чонгук никогда не был слабым. Пойми, — делает паузу, стараясь унять нахлынувшее раздражение, — ему не впервой бороться за свою жизнь. Не подумай, что нам плевать на его состояние, просто поверь мне на слово, ладно? К тому же, первая помощь ему уже оказана, нога зафиксирована, рана промыта, да и ударная доза антибиотиков скоро подействует — спасибо Чимину. Я бы его буйный визг тоже не смог выдержать, — усмехается старший, вспоминая потоки яростного мата, что нещадно били по барабанным перепонкам охраны, в попытке взять у них хоть какие-то медикаменты и элементарные доски для закрепления ноги. — Почему они согласились помочь ему? — кивает в сторону охраны Тэ. — Возможно, когда-то он помог им, — пожимает плечами старший. — Здешние животные боятся своего лидера, а точнее, его непредсказуемости. Но если бы их спросили, кого они хотели бы видеть своей ведущей рукой, то Бомонт в голосовании бесспорно бы проиграл. — Откуда вообще Бомонт знает Чонгука? Откуда они все его знают? — вопросы сыпятся бесконтрольно, и Юнги понимает: младший всеми способами старается отвлечь себя. И иной темы, кроме как расспросить о прошлом Чона, что все это время оказывал ему незримую помощь, найти попросту не смог. — Вот сам у него и спросишь. — Он не расскажет мне, — голос подростка становится тихим, надсадным. Неуверенность в собственной важности громом стучит в голове, разгораясь все ярче и ярче с каждым днем. Тэхен убежден: ценностью может обладать только тот человек, кто наделен душой. У него души нет. Раскололась, разлетелась вдребезги, пылью развеявшись вслед за прахом родителей. — Я ему никто. Юнги молчит, губы в задумчивости поджимает. А после с немигающим взглядом нараспев выдает то, что нещадно ударяет Тэ в центр солнечного сплетения, придавливая дыхание своей тяжелой необратимостью. — Ради маленького мальчика по имени «никто» Кербер вырезал на собственной груди кровавую метку. — Юнги… — Как думаешь? — Мин прищуривается, обрывая на полуслове. — Зачем он наградил свое тело очередным шрамом? Тэ не отвечает, дает себе время осмысленно изучить грани прозвучавшего вопроса. Секунды превращаются в минуты. Шуга по-прежнему выжидающе смотрит, пока младший неспешно погружается в тот самый день, когда острие лезвия с подачи собственной руки мягко погружалось в чужую плоть. Выскребает со дна звуки рассекающей воздух плети. Охватывает зрачками холодную палату, где он сторонним наблюдателем лицезрит картину их с Чонгуком обжигающего разговора. — Это была не помощь, Тэхен. — А что это было? — Будем считать это актом протеста. Выдох. — Если ты думаешь, что он помог мне, ты заблуждаешься, Юнги. Это была не помощь, — Ким сам не знает, кого убеждает: себя или Шугу. — Серьезно? А что это, по-твоему, было? — Будем считать это актом протеста, — отвечает чужими словами Тэхен, в чьем голосе невольно проскакивает несвойственная хрипотца. — У него нет причин спасать меня. — Как и у тебя, — исподлобья, шепотом произносит Мин. — У тебя тоже нет причин спасать всех нас, но тем не менее сделку с Бомонтом ты заключил. Я не знаю, парень, что тобой движет, но, если ты пошел на это, значит, уверен в победе. А следовательно, — устало откидывается затылком на стену Юнги, ощущая, как рука, на которой мерно посапывает Чимин, значительно так затекла, — Чонгук не ошибся, когда принял решение принять тебя в нашу семью. Слова для Мина звучат настолько просто и обыденно, что он вовсе не замечает, как юноша в удивлении на секунду подвисает. Как с губ его хочет сорваться логичный вопрос. — О чем ты говоришь? — Ким не понимает, что несет этот «странный», по его мнению, парень. Не понимает, как можно обрести новую семью, о которой сам никогда бы не попросил. — Что значит: принял? — Запомни, Тэ. Запомни на всю жизнь, Чонгук никогда не жертвует собой ради чужих. Ни-ког-да. «Чужих» Младший вновь переводит взгляд на бледное лицо Чона, бережно поглаживает большим пальцем его пылающую щеку и, плавно очерчивая зрачками красивые черты чужого лица, в мыслях задает вопрос, который так и останется в этих стенах без ответа: «Тогда, кто я теперь для тебя, Чон Чонгук?». Скулы Кима неосознанно напрягаются. Он не понимает, что происходит с ним в данную секунду, когда собственные глаза, замершие на покрытых кровавой корочкой губах, наполняются соленой, презрительной для него влагой. Когда сердце делает бешеный толчок от того, как нечто нераспознанное накрывает рассудок, вынуждая чувствовать необъяснимое, сокрушительное сожаление. Словно в будущем мир под ногами с грохотом содрогнется. Словно перекресток, на котором однажды они столкнулись судьбами, неминуемо превратится в их общее пепелище. Тэхен просил Чона сжечь сердце дотла, если однажды оно кого-то полюбит. Вот только, взирая на чужие подрагивающие ресницы, Тэ с глубокой печалью начинает осознавать: просьба его была адресована вовсе не Чонгуку. Она была адресована… самому себе. — Тэхен, — вырывает подростка из глубоких мыслей Юнги. — Поспи немного. — Жар не спадает, — младший его словно и не слышит, прикладывая ладонь ко лбу Гука. — Спадет. Черт, Тэ! Шуга обеспокоен состоянием своего друга не меньше. Но жизнь научила придерживаться правил, которые в нужный момент умело сажают на цепь тревожность, застилающую всякое человеческое здравомыслие. Потому, сделав тяжелый выдох, старший решает озвучить свои мысли вслух. — Как бы ты сейчас ни переживал за него, это не ускорит его выздоровление, — голос Шуги более чем утвердителен. — Ты сокрушаешься о том, что уже случилось. Но вот в чем загвоздка, — склоняет голову к плечу, прожигая профиль Кима, чей взгляд по-прежнему безотрывно направлен на бредящего Гука, — тревога за важного для тебя человека никогда его не спасет. Но зато медленно и прицельно будет убивать самого тебя. Не терзай себя из-за того, что уже произошло. Мин видит, как плечи младшего прерывисто начинают подрагивать. На секунду ему кажется, что тот безмолвно всхлипывает себе под нос, но… Мнение об излишней чувствительности юнца расшибается в тот самый миг, как только их общую клетку накрывает нарастающий, глубокий смех. Охрана на резкий звук с настороженностью оборачивается. Ногой ударяет по металлической решетке с приказом «Заткнулись все!», а Тэхен смеется, заливается словно сумасшедший. Юнги не понимает, что такого веселого прозвучало в его словах, лишь неосознанно волосы Пака успокаивающе поглаживает, давая ему возможность как можно дольше пробыть в мирных сновидениях. Не понимает до тех пор, пока местами отчаянный смех резко не сменяется ледяным голосом, заставляющим кожу покрыться покалывающими мурашками, настолько тот пропитан давящей темнотой. — В таком случае, я давно должен быть мертв, Мин Юнги. Говоришь: переживания нас убивают? — на лице Кима рождается едкая ухмылка. — Моя боль, мой страх давно захоронены в месте, о котором даже мне неизвестно. Поэтому, когда найдешь могилу моих родителей, передай им, что я буду жить до тех пор, пока мразь, виновная в их смерти, не сдохнет. Не сдохнет от моей руки. Мин видит черную ненависть, что, словно смердящая паутина, степенно окутывает чистое сердце подростка. Видит, как жажда мести заволакивает и без того угольные глаза. И нет, Шугу не пугают эти дьявольские порывы. Человек, замотивированный стойкой целью, никогда не позволит врагам себя с легкостью уничтожить. Что наводит старшего на неоспоримую мысль: в ближайшем будущем уничтожать будет сам Тэхен. — Теперь ты с нами, Тэ. Просто держись за нас, и твоя цель будет достигнута. Поверь мне: когда придет время, мы подожжем каждого, кто распространяет в этом городе смрад. Да, возможно, в конце каждый из нас сгорит вместе с ними. Но знаешь, в чем я уверен точно? — Юнги смотрит сквозь невидимую стену. — Дым от нашего пламени навсегда отпечатается в памяти всех врагов: прошлых, настоящих и даже тех, кто только думает, чтобы пойти против нас. Решетчатое помещение погружается в недолгую тишину. — Кстати, — чуть прочистив горло, решает сменить тему старший, — как твое запястье? — Запястье? Тэ смотрит непонимающим взглядом на вопрошающего, чем заставляет брови Шуги в удивлении слегка приподняться. — Ну… Оно у тебя болит? — старается донести смысл своего вопроса Юнги до растерявшегося парня. — У нас еще остались какие-то лекарства. Тут обезболивающее было, вроде. Джун, посмотри, есть оно? — обращается к другу, что последние два часа зависал в своих мыслях и изредка посматривал на спящего Джина, чья футболка давно пропиталась потом и местами заляпана кровью их общего друга Мэя. — Я думаю, оно ему не нужно, — загадочно приподнимает уголки губ Нам, будучи полностью уверенным в своих собственных выводах относительно подростка. — Я ведь прав, Тэхен? Лицо Тэ накрывает хмурая задумчивость. Он не знает этого парня, который не вмешивался в разговор, но нескрываемо одаривал его изучающими взглядами на протяжении всего времени. Не трудно догадаться: Тэхена пытались прочесть, как открытую книгу. Но сколько бы ни было замков на личности Кима, Намджун взломает каждый. Потрясающая способность разбираться в людях у старшего в крови, потому распознать особенность замкнутого мальчика не составило для него большого труда. — Идем сюда, — хлопает ладонью по землистой поверхности Джун, приглашая младшего кивком головы. — Поболтаем с тобой немного. Тэхен вопросительно склоняет голову к плечу, посылая ухмыляющемуся Намджуну свой черный, утягивающий на дно взгляд. Но Джун не упадет. Не утонет в той самой бездне, в которой неосознанно увяз его друг. Намджун наблюдателен и любопытен, а попытки Чонгука уберечь смелого подростка от будущей игры лишь укрепили его недавно зародившуюся мысль: «Кербер повержен». Повержен одной маленькой темной душой. — О чем ты хочешь поговорить со мной? — на выдохе выдавливает из себя Ким. — Ты знаешь, о чем, — Намджун опускает взгляд на чужое запястье.