На руинах твоего имени

Жизнь города — поприще серой массы, что изо дня в день под давлением жестоких, неоправданных обстоятельств сражается за право человеческого существования. Здесь нет утопических целей, здесь есть лишь желание хотя бы на мгновение почувствовать себя снова живым. Надежда угасла уже очень давно, а вместе с ней на руинах когда-то процветающего города угасла и жизнь — простая, ничем не примечательная, но безопасная жизнь. Сейчас безопасность — это нечто далекое, что-то мифическое, о чем можно прочесть лишь в забытых со временем книгах. Страницы утеряны, неугодные правительству мысли сожжены в кучах мусора. Где искать избавления? Новостные ленты равнодушно пестрят происшествиями, еще больше лишая спасительной веры в гуманных людей. Все разрушено. Все убито. Это рабство. Люди заперты в клетке, из которой выход один — скоропостижно отправиться на тот свет. Они не слушают, больше не вникают в суть цифр, от убийств зашкаливающих на экранах. Никому не интересно. Жителям Веатона давно все равно. Так и сейчас, в небольшой забегаловке с простреленной вывеской «Здесь как в броне» люди безразлично переговариваются между собой о своей грязной, постылой судьбе, пока на фоне пьяного гула монотонный голос с экрана вещает об очередном, не стоящем их внимания несчастном случае. Бармен, стоящий за стойкой и с хмурым лицом оттирающий уже в десятый раз ненавистное пятно, краем уха прислушивается к новостям и, понимая, что услышанное вряд ли возвысит его собственный дух, тянется за пультом, чтобы сменить заевшую в динамиках пластинку. — Стой! — с громким стуком хлопает ладонью по поверхности барной стойки слегка охмелевший мужчина. — Не переключай, прибавь звук. … ПРОИЗОШЛО ВОЗГОРАНИЕ СТРОЕНИЯ ПЛОЩАДЬЮ ШЕСТЬСОТ КВАДРАТНЫХ МЕТРОВ, ПО ОФИЦИАЛЬНЫМ ИСТОЧНИКАМ РАНЕЕ ПРИЗНАННОЕ НЕЭКСПЛУАТИРУЕМЫМ. В МЕСТНОМ УПРАВЛЕНИИ ПОЖАРНОЙ СЛУЖБЫ ВЕАТОНА ОТМЕЧАЮТ, ЧТО ВО ВРЕМЯ ТУШЕНИЯ НА ТЕРРИТОРИИ ПОСТРОЙКИ БЫЛО ОБНАРУЖЕНО ДЕСЯТЬ ТЕЛ. ЛИЧНОСТИ ПОГИБШИХ ВСЕ ЕЩЕ НЕ УСТАНОВЛЕНЫ. НАЛИЧИЕ ДРУГИХ ВОЗМОЖНЫХ ЖЕРТВ ИСКЛЮЧАЕТСЯ. БРИГАДА СПАСЕНИЯ ДЕЛАЕТ ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ... — С каких пор власти заинтересованы в тушении нежилых бараков? Да еще и в таком месте? Там же глухая местность! Откуда десять человек взялось вообще? — доносится удивленный голос друга, того самого, кто изрядно уже опьянел. — Там рядом заброшенное кладбище, — произносит бармен. — Жуткое место. — Там все заброшенное, но кто-то позвонил и уведомил о пожаре. Очень необычно для нашего времени. Кому сейчас есть дело до покинутых мест? — почесывая щетинистый подбородок, с подозрением в голосе цедит охмелевший. — Ни то, что до мест, до этого города давно уже никому нет дела. Спасибо высшим мразям! — под уничтожающий взгляд бармена сплевывают на пол, презрительно выражая всю свою искреннюю нелюбовь к местным властям. — Да, люди сейчас мрут как мухи. Может на основном кладбище мест уже не хватает, поэтому кто-то решил закопать очередного родственника и заодно поскорбеть. Наткнулся там на свору наркош, под синтетиком словил сказочных бесов и решил спалить их адскую тушу к херам, — хрипло смеются под звучание бьющихся друг об друга бутылок соджу. — А что? Логичная догадка. Ты вон тоже без наркоты никуда, надо же как-то подбадривать свой вялый член, чтобы вставить своей обожаемой Юне, — подстегивает друга похрюкивающий от собственной шутки мужчина. Громкий смех двух друзей заражает и остальных, сидящих за столиками, что каждый день после работы приходят утопить свою жизнь в стеклянной бутылке, застилая при этом глаза дешевыми зловонными сигаретами. Но веселая атмосфера среди горожан Веатона заведомо долго длиться не может, потому резко расшибается об острые звуки ровного голоса: — Дерьмовая догадка. Шум смолкает. Слышен лишь лепет ненавистного репортера. Обладатель уверенного тона, ранее никем незамеченный за барной стойкой, не обращая никакого внимания на воцарившуюся тишину, с легкой улыбкой на лице продолжает внимательно всматриваться в огненное пламя, транслирующееся на экране, пока вокруг него начинают сгущаться черные тучи разгневанных глаз. — Не понял, — хмурится недавно смеявшийся. — Ты сейчас меня дебилом назвал? — Скорее, узко мыслящим, — не поворачивая головы, награждает бесцветным ответом напрягшегося мужчину незнакомец. Ему неинтересны склоки и потасовки с пьяными, потерявшими где-то собственные мозги рукоблудами. Важен собственный разум, удержать который является для него первостепенной задачей на сегодняшний день в этом проклятом городе. — А может, это ты причина тех десяти трупов? — прищуриваясь, выплевывает с ядом оскорбленный, уже начиная зубами поскрипывать от чешущихся кулаков. — В таком случае, где десять, — наблюдая за чужой нетерпимостью, с хитрым взглядом цедит незнакомец, — там и одиннадцать. Незнакомец, в последний раз одаривая многообещающим взглядом тупоголового, намекая, что драка ничем хорошим не закончится, надевает черный капюшон толстовки на голову и под внимательный взгляд окружающих незамедлительным шагом направляется на выход. «В этом городе у каждого поступка должен быть смысл. Иначе жизнь превратится в удушающую пустоту», — думает про себя уходящий, с равнодушием в сердце вспоминая, как красиво тлели в пожаре убитые им сегодня тела.

──── ☘︎ ────

— Открываем глазки, дети, мать кормящая пришла! — разбивает мертвую тишину знакомый голос, заставивший заточенных поморщиться от непривычно громкого звука. — Давайте-давайте, просыпаемся! Намджуну кажется, что его мозги от длительного пребывания в темноте уехали не в ту степь. Неверие в происходящее — первое, с чем столкнулся младший Ким, когда яркий свет от фонарика неприятно ослепил. Он ждал, он надеялся, но с каждым разом, обнимая Джина во время его нескончаемых кошмаров, вера в спасение медленно угасала. У времени нет выключателя — оно никого никогда не щадит. Сколько они находились в этом подвале? И сколько им оставалось до жизненного конца? — Намджун, черт, не тормози! — протягивают ему руку, в то время как он, потирая глаза от света, пытается привести свои мысли в порядок. — И разбуди Джина. — Черт, Мэй, вы пришли… — окончательно придя в себя, услышав родное имя, в удивлении шепчет Намджун. — Джин-а, братишка! — хлопает по щекам мычащего. — Мы свободны, слышишь? Вставай! У Джина перед глазами все бешено плывет. Тошнота от длительного периода без еды невольно начинает подступать к горлу. Он чувствует, как кто-то пытается поднять его бессильное тело с пола, но не может разобрать, кто именно. Он не узнает брата, он не узнает старого друга. Кошмары все еще живут в его спутанной голове и мелкой поступью пробиваются в происходящую реальность. Ему кажется, что его демон с потухшими глазами утягивает его душу на самое дно. Он тонет. Джин задыхается. — Он не может вздохнуть! — паникует Намджун под не менее тревожный взгляд Мэйсона, замечая, как брат в его руках с хрипящим глухими звуками пытается разодрать пальцами собственное горло. — Джин-и, это я, это я — твой младший брат. Я здесь, — дрожащими пальцами поглаживает бледные щеки задыхающегося Намджун. Он не знает, что делать. Панические атаки случались, но сейчас его мозг категорически отказывается что-либо соображать. Предпринимая единственную попытку хоть как-то вытащить брата из цепких лап его личного кошмара, Джун в страхе склоняется над ухом старшего, медленно нашептывая, чтобы его точно услышали: — Я рядом. Я всегда буду рядом.

Всегда буду рядом.

И демон вновь исчезает, оставляя после себя лишь пульсирующую боль в висках. — Джун? — Да, братишка, дыши-дыши. — Мы на поверхности? — раскрывая болезненно глаза, тихим голосом шепчет старший. Говорить тяжело, практически невозможно. У него в горле, словно острым плющом, все вмиг обросло. Хочется пить. На языке безбожная засуха. — Идиоты, — облегченно выдыхает Мэйсон, проводя ладонью по своим платиновым волосам. — Какие же вы, блять, идиоты. Как вы умудрились запереть себя изнутри, мудачье вы сраное! — Не сейчас, Мэй, — поглаживая по волосам брата, устало произносит Намджун. — Это получилось непреднамеренно. — У вас всегда все через жопу, Джун! Держи, — сует под нос Мэйсон бутылку воды, — ему вода нужна и тебе тоже. — Как нашли нас? — Шуга, — и все сразу становится понятно. Намджун не ошибся: Юнги действительно парень с умом. Мэйсон еще какое-то время наблюдает за тем, как младший аккуратно подносит горлышко бутылки к пересохшим губам брата и, не желая больше тратить время впустую, прочистив горло, идет на выход, чтобы оповестить оставшихся возле входа о благополучном окончании поисков. Мэйсон уверен: эта парочка его скоро доконает. Отношения между сводными братьями давно уже вызывают у него определенные мысли по поводу их необычной друг к другу привязанности. То, как порой смотрит Намджун на собственного брата, не может не закладывать в ум некоего рода подозрения. Мэйсон не идиот и все подмечает — у Джуна к тому далеко не братские чувства. Вот только… знает ли об этом сам Джин? — Спасибо, Джун-и. — Не меня нужно благодарить, а ребят с Юнг. Он, как обычно, вытащил наши задницы с того света, — облегченно смеется Намджун, осознавая собственную беспомощность в подобных ситуациях. — Я не знаю, почему он с нами вечно таскается, но, черт… — облизывает губы, — без него мы давно бы уже гнили в земле. — Я помню, Нам, — приподнимается на локтях Джин, слегка поморщившись от затекших мышц в спине. — И я всегда буду ему благодарен. Нужно будет разузнать, как там Чимин. Он выглядел очень плохо, — опираясь о плечо младшего, пытается поднять с холодного пола. — Надеюсь, Юнги его не убил, ты же знаешь, какой он вспыльчивый. Сперва кулаком в морду, а потом уже разбираться. — Наш Чимин-и милашка, — посмеивается Джун. — Даже ледяное сердце Шуги растопит. Я хорошо разбираюсь в людях, не переживай за него. К тому же, у меня в планах в ближайшее время его навестить. — Как ты собрался это сделать? Это тебе не приют пресвятой Терезы. Туда не пускают посторонних. — Там, где есть выход, найдется и вход, — играет бровями Намджун под тяжелый выдох вымотавшегося старшего брата. — Так, ладно… Пошли, — подхватывает на руки вздохнувшего от неожиданности Джина, — мы что-то здесь задержались. — Поставь! Я сам могу идти. Я тебе что, баба?! — Тогда уж, симпатичная девушка, — смеется во весь голос младший, поудобнее перехватывая на руках близкого сердцу человека, и под ярые возгласы опустить того на землю устремляется к выходу. Этот дом они больше не посетят.

──── ☘︎ ────

Тень расползается. Захватывает сердце в колючие тиски и сжимает до хруста, обрывая жизненно важные клапаны, пока тот, чью душу одиннадцать лет назад продали за бесценок, безмолвно надрывается криками от подступающей внутри пустоты. За каждым монстром движется монстр. За каждым призраком скрывается смерть. Чонгук — призрак, безликое порождение мрака, но даже во тьме в нем по-прежнему теплится жизнь, которую он не ощущает. Поговаривают, что жители Ада напрочь лишены человеческих принципов. Чонгук не согласен. В этом прогнившем мире принципов лишены люди, к которым Чон себя не относит. Да, у сущностей Тартара нет души, но ее и не нужно иметь, если разум все помнит. Воспоминания для него — необходимый двигатель. Они разгоняют кровь по венам, насыщают кислородом каждую клеточку покрытого шрамами тела и, сажая на цепь необъятную ненависть, заставляют, сцепив зубы, поступать с осмыслением. Просчитывать каждый ход. Взвешивать все за и против. Монстров можно понять, но людей — никогда. Чонгук — монстр, не человек. И его поймут. Обязательно. Он задумчиво ведет пальцами по плетеной белой сетке забора самолично когда-то выбранного адского храма и, вдыхая свежий воздух грудью, переводит внимание в сторону звуков, что с внезапными воплями разрывают его мыслительный закольцевавшийся круг. — Пожалуйста-пожалуйста, скорее, там!.. Там мальчика пытают! Пожалуйста! — Где пытают? — Там! В подвале! Пожалуйста, скорее! Почерневшее со временем сердце с треском в миг расшибается. Бьется о скалы и заставляет перевязанные бинтом кулаки сжаться до вскрытия недавно набитых им ран. Поговаривают, что жители Ада напрочь лишены человеческих принципов. Чонгук не согласен… Но крики мальчишки, просящего о помощи, вынуждают Чонгука поменять свое мнение. Нет, не так — подтвердить иного рода скрытные мысли. Сейчас он уверен: принципов лишены не только люди, но и гниющие изнутри выродки — такие, как Раймонд Гард. Чонгук еще какое-то время наблюдает за развернувшейся сценой на его глазах, а затем, стискивая челюсти, отворачивает голову от криков, чтобы не видеть. Это не его война, не его поле битвы. За каждым монстром движется монстр, который сильнее, могущественнее в тысячу раз. Чонгук слаб, все еще уязвим. Это не его война. Не его же?.. — Раймонд сегодня в ударе, — смеется хриплым голосом один из охранников, что, сжимая в руке оружие, все это время наблюдал за той же сценой, что и Чонгук. — Это же ты вроде заставил Хосока порезать этого мальца? — головой указывает на мальчишку, тянущего за рубашку прибывшего мужчину. — Видимо, твой урок его ничему не научил, теперь и ему перепадет, — с ехидной ухмылкой произносит амбал. — Ошибаешься, — бесцветно отвечает Чонгук улыбающемуся. — Мальчик все прекрасно понял и делает сейчас то, что должен. — Вот смотрю на тебя и не пойму, — прищуривается охранник, пытаясь поймать серый взгляд напротив. — Ты вообще на чьей стороне, Кербер? — Не называй меня так, — уничтожающе цедит Гук. — Почему же? Разве не ты цепной пес Раймонда? Не ты ли выполняешь все его грязные делишки? Он дал тебе защиту, выпускает тебя за пределы территории без каких-либо вопросов. До сих пор не могу понять, как ты добился такой благосклонности. Жопу свою подставляешь, что ли, а? Может, и мне подставишь… Кербер? — ехидно делает акцент на последнем слове амбал Чонгук склоняет голову к плечу. Непроницаемым взглядом проходится по стоящему напротив него недалекому человеку и, убирая руки в карманы, делает один многообещающий шаг вперед. У охранника язвительная улыбка разом стирается — осознал то, что ляпнул. Тревожная кнопка. Его ошибка. Чон перехватывает горло стоящего напротив и, с силой надавливая на кадык, сквозь зубы доносит тому животворящую истину: — Сегодня адский пес сорвался с цепи. Охранник, не отрывая взгляда, смотрит в серую мглу напротив и, хватаясь за шею, опускается на колени. Чонгук медленно вытаскивает свой собственный нож из горла хрипящего, вытирает алое лезвие о чужую щеку и без какого-либо интереса удаляется в сторону здания, оставляя позади себя захлебывающийся кровью будущий труп. — А может, это ты причина тех десяти трупов? — В таком случае, где десять, там и одиннадцать.

──── ☘︎ ────

Чувство собственности — это страшная болезнь. Она заставляет человека выворачивать наизнанку свои собственные легкие, когда к объекту его тайных желаний начинают протягиваться до омерзения склизкие недостойные руки. Чужие пальцы всегда являются осквернителями. Чужие губы всегда покушаются на святое. Неважно, насколько темной оказывается душа, она все еще считается неприкосновенной. По-прежнему вознесенная и похоти недосягаемая. Это тело — алтарь. Его собственное величие. Его бремя, его тяжбы. Его внутреннее безумие. Алрой видит, как грязные порочные руки касаются его нежного трясущегося святилища. Видит, как пальцы похабно ведут по оголенному участку тела, к которому сам себя подпускать никогда не смел. Не позволительно. Запретно. Убийственно. — Сейчас мы с тобой проверим, насколько сладко ты умеешь скулить. Уничтожающе. — Не советую его трогать! — с разразившейся яростью во взгляде сквозь зубы рычит Алрой. — Иначе я лично вырву твое сердце, Гард. Распорядитель чувствует на себе хватку, с которой его с силой сбрасывают с Тэхена, что маниакально, словно молитву, нашептывал в подушку знакомое для всех в этой комнате имя. Алрой, отталкивая потерянного директора, тоже теряется на мгновение, услышав тихий чужой лепет. Это имя на губах Кима приобретает такую значимость, такую непобедимую важность, что для Брауна оно становится последним спусковым крючком. Ведь оно… не его. — Ты ответишь за это, — со звериным взглядом выплевывает в сторону опешившего распорядителя Алрой, аккуратно освобождая чужие скованные руки от ремня. — Так ты выполняешь свою работу? — снимает с себя пиджак, прикрывая нагое тело Тэхена. — Насилуя тех, за кем обязан присматривать?! — Методы воспитания зверей в этом месте никогда не будут вам понятны, Господин Алрой, — с ненавистным тоном произносит Гард, застегивая собственную ширинку. Он помнил приказ старшего Брауна: «Я прекрасно осведомлен, какая пташка сейчас находится у тебя на попечении. Ее цена не должна упасть ни на цент», — но это вовсе не значило, что он собирался ему покорно следовать. У каждого в этой игре свои цели, и Раймонд стремился только к своему намеченному курсу. — Тот, кого вы сейчас защищаете, убил моего человека, — поднимается с пола мужчина, поправляя на себе одежду. — И ему не избежать наказания. И вы, — делает многозначительную паузу, — не сможете этому воспротивиться. Эти стены — моя территория, и ваше слово здесь — пустой звук. — Мне плевать, кого он убил, — поднимается Браун, максимально близко подходя к распорядителю. — Глубоко насрать! Неважно, насколько темной оказывается душа, она все еще считается неприкосновенной. — Если его следует наказать — наказывай, но не смей... — Алрой прожигает взглядом глаза напротив, — не смей его даже касаться. Раймонд не говорит ни слова. В последний раз бросает презрительный взгляд на все еще не двигающееся тело на матрасе и, одаривая Алроя зловещим оскалом, выходит из комнаты. Наказывать, не прикасаясь? Что же… он с радостью тому это обеспечит. Алрой не знает, что именно затаил в своем взгляде уходящий, но, понимая, что он действительно мало чем может повлиять на политику этого места, устало проводит по волосам рукой. — Ублюдок. Он вновь присаживается возле не издающего ни единого звука Тэхена и, ласково опуская ладонь на его спину, начинает мерно вести рукой, стараясь мысленно передать тому свою поддержку. — Тэхен-а, ты в порядке? Тэхен не в порядке. Он давно не в порядке. Все это время, отходя от нахлынувшего на него страшной лавиной шока, Ким проводил в голове мыслительные параллели. Вывод прост: он до ничтожного слаб. Стать убийцей не означает всесилие. Пролитая чужая кровь не гарантирует тебе безопасность, не укрепляет мышцы твоего тела, чтобы в нужный момент дать отпор. Тэ ничего не имеет, ничем не владеет. Он просто прозрачная субстанция в этом мире. Ничтожное и самому себе неподвластное существо. — Тэ, ты слышишь меня? Не слышит. Его разум отторгает происходящее вокруг. Эти звуки противны, голос друга противен. Зачем он здесь? Для чего появился? Тэхен не просил его приезжать. Не просил Чимина с ним знакомиться. Не просил Чонгука дарить ему черную ткань, что по-прежнему ощущается на лбу, скрывая выступивший синяк. Для чего вся эта неоправданная в его сторону мягкость? — Тэхен, пожалуйста, не пугай меня, — уже с тревогой в голосе пытается пробиться сквозь чужие мысли Алрой. — Тебе не место в этой, — окидывает помещение брезгливым взглядом, — в этой комнате, — сказать «в психушке» язык не поворачивается. — Вставай, — но, пытаясь приподнять за подмышки шестнадцатилетнего друга, резко останавливается, услышав сдавленный, разбивающий его сердце стон. — Тэхен?.. — Рука… — болезненно произносит Тэ. — Не трогай меня. Я сам. — Эта тварь сломала тебе руку?! Давай я посмотрю… — Я сказал, не трогай меня! — внезапно для беспокоящегося Алроя выкрикивает Тэ, отбрасывая здоровой рукой чужую. — Мне не нужна твоя помощь! Мне не нужна твоя жалость! — и яростно добивает: — Мне ты не нужен! У Алроя в третий раз опускается все внутри. Первый был, когда он тоскливо наблюдал, как тот покидает его дом безвозвратно. Второй — когда чужие руки касались запретной бархатной кожи. И третий — сейчас.

Не нужен.

— А кто тебе нужен? — с зарождающейся злобой, прищуриваясь, цедит старший. — Чонгук? Его имя ты так сладко нашептывал, пока тебя лапали грязные руки Раймонда? Кто он тебе, Тэхен?! — впивается руками во вздрогнувшие плечи парня. — Когда ты успел придать важность этому имени? Что он сделал для тебя?! — Он не жалел! — на всю комнату выкрикивает Ким. — В его взгляде не было ни капли унизительной жалости, как у тебя сейчас. Прошу, уйди… — закрывая рукой лицо, уже тихо просит. — Тэхен… — Уйди! Алрой лишь губы сжимает в тонкую полоску — ему неприятно. Нет, ему до остервенения больно. Его отвергают как друга, значит, и в другой роли его вовсе не примут. Он тихо, сжимая кулаки, чтобы не наговорить лишнего, поднимается на ноги и так же безмолвно шагает к двери. Не оглядывается, не смотрит. Алрой даст ему время одуматься. Он ждал слишком долго. Подождет и еще.

***

— Где Чонгук?! — влетает в комнату рассвирепевший Раймонд, окидывая взглядом подскочившего на кровати Чимина и сидящего за письменным столом, ни на что не обращающего внимания Юнги. — Я спрашиваю… … ВОЗГОРАНИЕ СТРОЕНИЯ ПЛОЩАДЬЮ ШЕСТЬСОТ КВАДРАТНЫХ МЕТРОВ, ПО ОФИЦИАЛЬНЫМ ИСТОЧНИКАМ РАНЕЕ ПРИЗНАННОЕ НЕЭКСПЛУАТИРУЕМЫМ. В МЕСТНОМ УПРАВЛЕНИИ ПОЖАРНОЙ СЛУЖБЫ ВЕАТОНА ОТМЕЧАЮТ, ЧТО ВО ВРЕМЯ ТУШЕНИЯ НА ТЕРРИТОРИИ ПОСТРОЙКИ БЫЛО ОБНАРУЖЕНО ДЕСЯТЬ ТЕЛ. ЛИЧНОСТИ ПОГИБШИХ ВСЕ ЕЩЕ НЕ УСТАНОВЛЕНЫ. Громкий голос, передающийся по радио, с жестким натиском перекрывает чужое дыхание.

«ОБНАРУЖЕНО ДЕСЯТЬ ТЕЛ»

— Господин Гард! — вбегает в помещение запыхавшаяся охрана. — Вынужден доложить, что на территории приюта было совершено убийство.

«СОВЕРШЕНО УБИЙСТВО»

— Чон Чонгук холоднокровно зарезал человека, исполняющего сегодня обязанности в охране периметра.

«ЧОНГУК ЗАРЕЗАЛ…»

— Он все еще не задержан. Ждем вашего приказа. Юнги тянет уголки губ в оскале, внимательно вслушиваясь в потрясающую совокупность произошедших событий и, переводя многозначительный взгляд на шокированного Чимина, бесшумно проговаривает, вынуждая того читать по губам: — Это цветочки. «Он может превратиться в худший кошмар для каждого в этих стенах», — вспоминает чужие слова Чимин. Чудовища живут среди нас. Одно чудовище Гард взрастил лично. Кормил его плотью, подкидывал кости. С упоением разжигал в сердце уничтожающее пламя. Раймонд не заметил. Вовремя не прочувствовал, как, порождая машину для выгодных ему убийств, сам же приблизил себя к пожирающим языкам чужой ненависти. Чонгук — его личное творение. И личное начало его будущего конца. — Приведите его в мой кабинет, — прикрывая глаза, хриплым голосом приказывает Гард. — И не заламывайте ему руки, если не хотите лишиться своих. Мин Юнги, — обращается уже к Шуге, — найди Чон Хосока и подготовьте двор. Сегодня всех ждет представление, — мужчина захлопывает за собой дверь. Юнги перестает дышать. — Пиздец. — Что за представление? — интересуется Чимин, поднимаясь с кровати. — Это пиздец. — Да скажи уже наконец! — всплескивает руками от нетерпения Пак. — Ты мне сказал, какие у тебя проблемы? Нет? — поднимается на ноги Юнги. — Вот и отъебись теперь от меня. Спи вон дальше!

Ранее

— Мы с тобой, кстати, не закончили. Так… что там у тебя насчет «озабоченных» геев? Чимин затруднительно сглатывает. — Н-ничего. — Да ладно? — Мин наступает на Пака, загоняя к кровати. — А я подумал, что ты испытываешь громкое презрение ко мне, — склоняется к чужому лицу для убедительности. — Чрезмерно громкое презрение, несмотря на то, что я уже успел сделать для тебя. Хотя был не обязан. — Тебе показалось, — глупая отмазка, но Пак постарается. — Отойди. Юнги, понимая, что парень зарылся в собственную скорлупу, настаивать на продолжении разговора собирается. Все равно в одной комнате какое-то время вместе жить будут, и уж тогда он на нем с лихвой отыграется. А там через пару месяцев придет долгожданное совершеннолетие, и Шуга, вольной птицей расправив крылья, полетит на мнимую свободу, навсегда исключая из своего списка знакомых такое навязчивое имя, как «Пак Чимин».

Сейчас

— Ты что, обиделся? — с невинными глазами ангела пытается подлизаться Чимин, чтобы выведать информацию, распирающую его любопытство. — Ну чего ты, сахарок? — вальяжной походкой приближается к прищуренному Юнги. — Я правда не считаю тебя озабоченным, просто… — Просто ты ахуевший. И я тебе, блять, не сахарок. Я Шуга! — старший тычет пальцем в лоб подошедшего к нему хитреца. — Шу-га, — по слогам диктует в такт постукивающему пальцу. — Запомни уже, перышко. И нет, — прикладывает указательный к приоткрывшимся пухлым губам, — я ничего не хочу слышать. — Но… — Цыц, шмакодявка. — Шмако… кто? Да убери ты, наконец, от моего лица свои сардельки! — отодвигает чужую руку от себя Пак, искренне возмущаясь всеми прозвищами, которыми его успели наградить в этих стенах. — Хватит меня обзывать, индюк бледнозадый! Нет, это когда-нибудь закончится, а? Если Юнги еще на минуту задержится в этой комнате, то одной блондинистой истеричке точно уже ни один врач не поможет. Медленно прикрывая глаза и делая выдох под звучащую в его голове мантру, Юнги отодвигает в сторону возмущенного Чимина и, сдерживая лестные отзывы в его сторону, так же как и Гард, со звонким треском захлопывает за собой дверь, которая скоро точно слетит с петель от постоянных посягательств на ее деревянную структуру. — Козел! — бросает последнее слово в пустоту Пак. Звенящая тишина. Чимину непривычно. Он никогда не был любителем шумных бесед, но сейчас, проведя небольшое время в компании Мин Юнги, ему становится не по себе. Щемящее чувство одиночества и покинутости мельком проскальзывает сквозь его бьющееся сердце, вынуждая обхватить себя здоровой рукой, чтобы избавиться от пробегающих по спине мурашек. Ему не страшно находиться одному во все еще незнакомой для него комнате, ему просто… — Я идиот, — уже самому себе внушает Пак. — Не привязывайся к людям, Чимин-и, — качает головой, — не привязывайся, придурок. Они свяжут тебя и оставят одного подыхать. Пак еще раз осматривает помещение, которое в ближайшее время станет ему родным домом, и, похрустывая затекшей шеей, переводит безразличный взгляд на письменный стол, задерживая внимание на чем-то, что начинает подпитывать его непомерное любопытство. «Красиво...» — аккуратно оглаживая пальцами резные линии изделия, оценивает чужую работу Чимин. — Ты идиот, Мин Юнги, — улыбка сама проявляется на его не зажившем от ссадин лице, а внутри тоскливо начинает что-то сжиматься под ложечкой. — Но талантливый идиот. Выдох. Чимин выходит вслед за Мином, оставляя на столе среди множества деревянных стружек одиноко лежащее в свете заката выточенное перо.

──── ☘︎ ────

*В кабинете по-прежнему стоит нагнетающий полумрак. Здесь решаются судьбы, вскрываются тайны, здесь царит беспросветный, чудовищный страх. Но Чонгуку не страшно. Он не боится чудовища — сам всецело из него состоит. — Зачем? — рассеивает тишину грозный голос Раймонда, что в подавленном состоянии всматривается в последние лучи заходящего солнца. — Меняю подход к происходящему, — пожимая плечами, произносит Гук, вседозволенно присаживаясь на диван и в блаженстве подкуривая сигарету. — По-твоему, — оборачивается на выдыхающего дым парня Раймонд, — сжигать объект с товаром вместе с моими людьми и убивать охрану, это для тебя — поменять подход? — Одной мразью больше, одной мразью меньше. Я тебя предупреждал. — Напомни, — убирая руки в карманы, начинает медленно двигаться в сторону Гука Гард. — Здесь — твое царство. Там — мое, — Чон указывает головой на окно, в котором виднеется с детства знакомый ему склон. — Я не трогаю твое, ты не трогаешь мое. Все честно. — Чем тебе помешал мой объект? — Чем тебе помешал Хёнджин? — Это не ответ. — Я не позволю ничего строить на той земле — она неприкосновенна. Ты играешь по-грязному, потому не вижу препятствий поступать иначе, — младший тушит сигарету о кожаный подлокотник. — Ты переходишь уже все границы, Чонгук-и, — возвышается над расслабленным парнем распорядитель, ожидая увидеть в глазах напротив хотя бы долю желанной покорности. — Эти границы давно стерты. — И ты не чувствуешь вину за то, что сделал? — Урок четвертый: не испытывай чувство вины за собственные решения, что были единственно верными в важный для тебя момент, — поднимается на ноги Гук, вставая лицом к лицу со своим личным чудовищем. — Ты собственными руками выжигал на моей коже эту цифру, Гард. И как видишь, — разводит руками в стороны, — твои старания возымели успех. — Одиннадцать лет, — качает головой Раймонд, — это было одиннадцать лет назад. Ты не можешь всю жизнь попрекать меня, — кладет руку на шею Чонгука. — Я спас твою жизнь. — Заткнись! — с грозным рыком скидывает чужую ладонь с себя Гук. — Ты взрастил во мне эту ненависть. Придет время, и ты за все мне ответишь. Я лично тебя убью, — тычет пальцем в собственную грудь Чонгук. — Закопаю и даже имени в этом мире твоего не оставлю. — Ты никогда этого не сделаешь, и знаешь почему? — склоняется над чужим ухом Раймонд. — Потому что я — твоя смерть, и я — твоя жизнь. Я убил тебя и вновь превознес. Ты мой раб, мой цепной пес. Ты, — прикасается губами к виску тяжело дышащего Гука, — мое продолжение. Одной ненависти недостаточно, мой мальчик, чтобы покончить с собственным Богом. — Ты не Бог, — сжимает кулаки Чонгук. — Ты Дьявол. — И Дьявол желает вкусить крови, — с многообещающей улыбкой шепчет в самые губы Гард. — Сегодня. Чонгук понимает, к чему ведет стоящая перед ним бездушная тварь. Грядущее представление особенно прекрасно в своем исполнении, а собственная роль Кербера в главной сцене — заведомо его лучшее, беспроигрышное амплуа. — С кем? — хмыкает Чон. — Ким Тэхен. Одно имя, и предвкушающее чувство победы разлетается на осколки. — Он звал тебя, когда я изучал его тело, — проходясь языком по губам, вызывает внутреннюю реакцию чужих серых глаз Гард. — Вот и подумал: не стоит ему отказывать в такой маленькой просьбе, правда ведь? — делает шаг назад, наблюдая за сменяющимися эмоциями на побледневшем лице. — Что он сделал тебе? — в неверии шепчет Чонгук. — Мне нужен еще один раб. — Нет, — мотает головой Гук. — Я не позволю. — Тогда попрощайся со своим названым братом. Раймонд знает, на что надавить. Чон Хосок — слабость, ахиллесова пята неубиваемого Чон Чонгука. Грех не воспользоваться братской любовью, когда на кону стоит собственное величие. Чон глаза прикрывает от поставленного ультиматума. Он снова в проигрыше. Он все еще слаб. — Хочешь крови? — парень движется в сторону двери. — Ты ее получишь. Раймонд, внимательно провожая уходящего из его логова, в предвкушении сжимает челюсти, абсолютно не понимая, какой именно смысл скрывается на дне произнесенных Чонгуком слов. Монстров можно понять, но людей никогда. Чонгук — монстр, не человек. И его поймут. Обязательно.

──── ☘︎ ────

— Вытащите их! Прошу, вытащите! — истошно кричит Хосок, наблюдая, как его собственный дом рушится на глазах. — Пожалуйста… вытащите. — Вставай, Хо! Скорее! — хватает под руки Чона четырнадцатилетний Чонгук, пытаясь оттащить того от воспламеняющихся стен. — Нет-нет… Они живые! — с заплывшими от слез глазами брыкается в хватке друга. — Они все еще там! — Они уже не жильцы! Вставай! — Вставай! — трясет Юнги спящего Хосока, что, не реагируя на старания друга, под трепещущими ресницами проживает в собственной памяти уничтожившую его сердце, жестокую смерть. — Проснись, блять! — влепляет увесистую пощечину Мин, заставляя сонного Хёнджина подскочить от неожиданного рядом с ухом хлопка. — Ты чего орешь? — потирая глаза, в непонимании смотрит Хван на Шугу и, переводя взгляд на ничего не слышащего Чона, все понимает. Сейчас Хосок умирает во второй раз. — Хо, — трясет уже сам не просыпающегося. — Хо, это сон, слышишь меня? Его прошлое — личное пепелище. Оно никогда не отпустит, не забудется, не прервется. Оно вечно будет обгладывать душу Хосока, погружая все глубже в разрушительный мрак. — У нас нет времени, блять, вставай! — Юнги уже не выдерживает. Предстоящее событие никогда не вызывало у него чувство благоговения, в отличие от других сотен зрителей. Он холоден, но не зверь. К числу животных никогда себя не причислял. У всякого разума есть границы, но когда они стираются, наступает безумие. Юнги не безумец. Он все еще человек. — Куда? — с расплывчатым взглядом промаргивается несколько раз Чон. — В ад.

──── ☘︎ ────

Никогда не закончится — бесконечный круговорот. В этой жизни он пал, был низвергнут с небес. Ничего не осталось. Безжизненная пустота. У Тэхена нет страха, нет внутренних сожалений. Он больше не чувствует, словно и впрямь неживой. Его тянут из комнаты — не интересно. Сжимают изувеченное запястье — не трагично. Трагедия в сердце. Примостилась удобно и, царапая внутренности, посмеиваясь, живет. Там болото, прогнившая топь. Все иссушено, жестоко задушено. Там гиблое место. Безвозвратная чернота. Его жизнь — это морок. Сплошная иллюзия. И Тэ безмолвно в ней горит. У погоды сегодня особые замыслы. С порывами ветра и хладным дождем она объявляет бессмертное знамение. Вокруг темнота, как и в душах собравшихся, что вышли на воздух, пропитавшийся чужой болью. В их глазах нет веры, нет жалости и сочувствия. Все погасло. Погас сам Тэхен. Мокрая пыль вбивается в легкие, собственные ладони ползут по земле. Его бросили, швырнули на землю, словно собаку, заставляя собирать крупицы разума по частям. И пусть этот день не будет напрасным. Пусть чья-то душа воспылает огнем. Не мертвым — живительным. Порождающим желание идти до конца сквозь кровь и бессилие, сквозь ненависть и покой. — Сегодня! — звучит громкий голос, закрадывающийся в уши каждого зверя, промокшего под дождем. — Состоится бой в наказание за проявленное своеволие. В этих стенах, — оглядывает с оскалом толпу распорядитель, — убийство карается болью. Кровь за кровь. Но, — одаривает вниманием лежащего на земле в одних джинсах, трясущегося от холода Кима, — учитывая, что новоприбывший не знал наших правил, сделаем для него лояльное исключение. Чонгук! — оборачивается на сжимающего руки в кулаки парня. — Сегодня твой выход. До первой крови. Проигравшему — десять ударов возле столба. Можете начинать, — и, указывая головой своей личной охране, уходит с центра грядущего поля боя. — Десять ударов? — в шоковом состоянии шепчет Чимин. — Этот парень не выдержит, — прищуриваясь, разглядывает хрупкое телосложение Тэхена Юнги. — Керберу даже напрягаться не надо. Можно было сразу к столбу привязывать, — лепечет какой-то звереныш из толпы, томительно ожидая зрелища. — Жалко, у этого мальчишки красивая кожа, — облизывая губы, цедит уже кто-то четвертый. Чонгук смотрит, приценивается. Взглядом очерчивает покрывшуюся мурашками спину своего противника и, искренне восторгаясь представшим перед ним видом бархатной ровной кожи, делает первый уверенный шаг в грядущее кровопролитие. — Поднимайся, — старший бросает нож к чужому лицу, перепачканному в грязи. — Все закончится быстро. Тэ пытается разобрать сказанные ему слова, но мозг все еще отказывается реагировать на реальность. Он машинально хватается здоровой рукой за нож, но действий не предпринимает. Сознание противится, прячется, заковывает себя в цепи. Ему не хочется вставать, не хочется дышать. Ему не хочется продолжать жить. Чонгук видит, как мечется в его ногах чужой разум, как отчаянно просит оставить догнивать на земле. Но Чон не позволит. Не так и не сейчас. — Я сказал, вставай и борись со мной! — Чон поднимает за локоть обессиленного парня. — Я не дам тебе задушить ярость, — старший сжимает чужие волосы, не давая младшему снова упасть перед ним на колени. — На моей короне кровь, Ким Тэхен. Отвоюй ее, доберись до вершины! Это в твоих костях, — и чуть тише добавляет: — Война — в твоем сердце. Ким ощущает, как сильно вцепилась в его мокрые волосы грубая ладонь. Как мерное дыхание опаляет его кожу лица. Его просят выиграть. Безумие. Тэхен уверен: он уже заведомо проиграл. — Я похож на того, кто победит тебя? — шипит сквозь боль на затылке Тэ. — Ты первый и последний, кому это удастся. А серая мгла волной накрывает. Топит. Затягивает на самое дно. Тэхен не знает, что видит в этой сумасшедшей вселенной. Его пожирают, изводят. Его заставляют отпустить тормоза. — Соберись! — Чонгук отталкивает Кима, делает шаг назад и, снимая собственную футболку, под резкие вздохи наблюдающих, встает в стойку. — Его спина… — в удивлении разглядывает чужое тело Чимин. — Она… — Изуродована, — заканчивает за него Хёнджин, что все это время стоял рядом с Хосоком и нервно покусывал собственные пальцы. — Сколько шрамов… — проходится взглядом Пак по глубоким, перекрещенным рубцам на коже Кербера. Чонгук знает, на что направлен сейчас общий взгляд окружающих. Он не стыдится своих увечий. Они для него необходимый ресурс. Важная часть. Они — его память. Его ярость. Они — его месть. Тэхена не впечатляет причина всеобщего удивления. Он всматривается лишь в тату, что когда-то так жадно хотел изучить. Чернильный цветок выглядит как проклятье. Он необычен и разрушителен. Тэхен не знает, какие ужасы хранит в себе черная мальва, но чувствует сердцем: стоящий напротив презирает клеймо. Выдох. И пусть этот день не будет напрасным. Тэхен сжимает пальцами нож сильнее. Боль в запястье другой руки давно притупилась. Он дышит, скулами играет и, спуская на волю весь свой внутренний гнев, с огненным взглядом бросается в наступление. Громкий рык. Гук внимательно прослеживает за устремляющимся в его сторону лезвием и делает выпад в сторону, уворачиваясь от нападения. Тэхен досадно сжимает зубы. Горящий взгляд со звериного не сводит. — Еще! — рычит в ответ Чон, заставляя младшего сделать очередной неумелый замах. Кербер нож в руке перехватывает и, делая наклон под прошедшим над его головой металлом, в полсилы наносит удар в солнечное сплетение. Тэхен теряется, хватается за грудь, пытаясь вздохнуть. Ему кажется, что собственные легкие подверглись атомной войне — все горит, плывет, он захлебывается болью. Взгляд Чонгука — холодный, безжалостный, как клинок в его руке. Он наблюдает за своим противником, чьи руки дрожат от упадка сил, видит это преодоление, эту внутреннюю борьбу, и не оставляет сомнений в своих намерениях. Сделав выпад вперед, Чон снова атакует, не давая Киму возможности на передышку. Зрители кажутся живыми молчаливыми статуями, что затаив дыхания, наблюдают за схваткой. Звуки ливня будто бы затихают, оставляя только эхом тяжелое дыхание и чваньканье грязью, в которой тонут ноги соперников. И снова взмах лезвием, вновь удар. Боль, вспыхнувшая в спине, заставляет Кима пошатнуться, его заносит. Ощущая, как бессильно заплетаются ноги, он всем телом рушится вниз. Его падение — полет в бездну, безграничную, тёмную. Чонгук, наблюдая за чужим скорым поражением, сплевывает на мокрую землю. Голова младшего склоняется, колени в грязном месиве разъезжаются. Ким совершает попытку обрести устойчивость, но все тщетно — ему не позволяют. Снова боль где-то в центре груди. Это конец. Тэхен опадает, но Гук не медлит, садится сверху на сбитого ногой парня и, перехватывая чужое запястье с ножом, сквозь зубы выплевывает: — Я не дам тебе так просто сдаться. — Пусти уже ему кровь, Кербер! — кричит кто-то из толпы под подозрительный взгляд Раймонда. Мужчина не понимает, почему его цепной пес медлит. Одно движение, и Ким окажется возле столба. Но у Чона иные планы на происходящее. — Давай же, — хрипит Тэ. — Не жалей меня. — Думаешь, смерть шакала достойна рваных ран на твоей спине? — хмыкает Чон. — Жестокий финал всегда соответствует жестокости наказуемого. Я чудовище. Гук внимательно вслушивается в каждое слово лежащего под ним человека. Сжимает до посинения хрупкое запястье Тэхена и, безотрывно всматриваясь в безжизненный взгляд напротив, подносит чужую дрожащую руку с ножом к собственной покрытой шрамами груди. Чтобы шепотом, практически неслышно: — Я гораздо чудовищнее. Ким не успевает издать даже звука, не успевает понять смысла сказанных слов. Вдох. Острие лезвия проникает под кожу, исписанную шрамами, и под давлением грубой руки витиевато спускается вниз, посвящая первую алую каплю в его темную честь. Рукой растерянного парня искусно управляют. Рвано ведут вдоль горячей вздымающейся груди. Гук зубы сжимает от собственной рвущейся плоти, но взгляд не отводит. У Тэхена дыхание сбивается. Это безумие. Кровавое сумасшествие. — Зачем? — в неверии шевелит губами Тэ. — Я заслужил наказание, не ты, — качает головой шестнадцатилетний парень, пытаясь осмыслить чужой поступок. Киму чудится, как плавится его кожа, насколько горячая у чудовища ядовитая кровь, что с мокрым дождем стекает по лезвию и мелкими каплями падает ему на лицо. — Чувство вины — это сильный враг, Тэхен, — Чон отпускает чужую руку, сжимающую нож. — Держись от него подальше. Иначе он сломает тебя. — Ты получишь десять ударов. Десять ударов за человека, которого даже не знаешь, — шепчет Ким. — Тогда найди вдохновение в моей боли. Ощути ее смысл и начни снова жить. «Знаешь, что для меня кайф? Наблюдать за эмоциями на искаженных от боли лицах людей. Я нахожу в их чертах особое вдохновение». Чонгук слышит, как громко начинает стучать сердце напротив. Как искры жизни воцаряются в потухших глазах. Все правильно. Так и должно быть. Ким Тэхен не слабое звено. Он не трус. Не мертвец. Чон уважает его стойкость. Уважает его. Каждому нужен спаситель, когда мы становимся врагами по отношению к себе. И старший им станет, замаливая кровью свои черные бесчисленные грехи. — Проигравшего к столбу! — с ненавистным рыком выплёвывает Раймонд. Он сам проиграл, не смог насладиться чужими криками, которых в предвкушении так неистово ждал. Чон его обыграл, обвел вокруг пальца. Теперь Раймонд понял — в сердце парня царят принципы. Чонгук никогда не простит, не забудет, не спустит. Тяжесть тела вмиг исчезает. И только кровавые пятна на собственной щеке напоминают Киму, что сегодня его снова спасли — не пожалели, не пощадили, а просто заставили захотеть жить. Чужая кровь не будет напрасной. Этот день навсегда останется в его темной душе. — Десять ударов! Охрана закрепляет руки его падшего ангела. Этот столб — чья-то кара, точнее, их общая. Тэхен поднимается с земли и медленным шагом идет в сторону того, чье имя выжжет на своей памяти. Чей бешеный взгляд внутри сохранит. Все вокруг в удивлении озираются. Не понимают, зачем подросток идет к наказуемому. Тэхену плевать. Он тихо подходит к готовящемуся получить плетью удары Керберу и, осторожно укладывая ладони на его влажные от дождя щеки, шепотом произносит: — Я запомню твою боль, Чон Чонгук. Общий вдох. Плеть рассекает воздух.