Волчья песнь

Тобой обезоружен, Слепо послушен и смирен. Ведь нрава ветром я простужен, В холод без ума влюблен. Green Apelsin - Орудие Убийства

Сначала завыл, запел, запрокинув голову, вожак — затянул ночную песню, запустив под кожу снег, оцепляющий, обжигающий. Затем за ним подтянулись и остальные, и было это так жутко, так страшно и завораживающе одновременно, что Ежи просто сжался, переживая целую бурю эмоций. — Луну празднуют, — ответил Милош, не раскрывая глаз, на немой вопрос Ежи. Тот кивнул, чуть рассеяв скопившиеся вокруг волчьей мелодии мысли. Упёрся коленом в ветвь и с громким, сухим хрустом переломил её, положил эти две палки к остальному сушняку, который ровным рядом лежал в снегу на двух верёвках. Милош сидел рядом на плаще, не работая — просто выявил желание развеяться. Наверно, заметил, как Ежи было не по себе одному ночью уходить в лес за хворостом. Когда Чернава обмолвилась об этом, сунув ему верёвки, Ежи заметно побледнел, но перечить даже не пытался, молча проглотил возмущения, накинул на плечи плащ и вынырнул из мазанки, окунувшись в царство ночного холода и освещённого луной снега, который падал с угольных небес. И как же ему захотелось по-дурацки заулыбаться, когда он услышал за спиной слабые шаги и знакомое, чуть насмешливое «Волки тебя одного задерут». Захотелось в ответ бросить что-то вроде «Да и ты мне особо подмогой не станешь — стоишь-то едва-едва», но разумно промолчал, смекнув, что Милош на такое мог легко и гордо развернуться, хлопнув полой плаща. Вновь запели волчьи глотки, и глас этот заставил Ежи неосознанно повести плечами, переживая поток мурашек. Уходить дальше в лес было страшно, поэтому Ежи собирал ветви рядом с окраиной, не отходя от сидящего в снегу Милоша. Закончив, Ежи обвязал копну крепкими узлами, взвалил себе на плечо, повернулся к Милошу, собираясь уж было его окликнуть, но тут же закрыл рот. Милош спал. Заснул, сложив ноги и обняв себя за локти, чуть приоткрыв губы и… Ежи прислушался и даже услышал его тихое сопение. Очередная волчья песня, огладившая ледяной дланью ночное царство, не разбудила Милоша — тот даже не дёрнулся. Будто волчий вой был ему колыбельной, тёплой и нежной, тягучей. — Эй!.. — совсем тихо, почти шёпотом окликнул Ежи. Затем сел, уперевшись коленями в мокрый снег, мягко, стараясь не шуметь, снял с плеча охапку и положил её на землю. Аккуратно положил ладонь другу на плечо, чуть тряхнул. Ничего. — Ты и на дне реки удобно устроишься, видит Создатель… Ежи выдохнул, расслабил плечи, принялся медленно растирать красные, покусанные морозом ладони и пальцы, в некоторых местах ободранные ветвями. Луна бледно освещала эту поляну совсем рядом с лесом, освещала бледное лицо Милоша и его серые волосы с набившимся в них снегом. Чуть склонив к плечу голову, Ежи сжал зубы, потому что виски точно стрела пронзила какая-то жгучая мысль. «Зачем он Весе?» Ежи заставил себя эти мысли прогнать, они ни к чему, они слишком обжигающие и острые. В снегу были даже ресницы Милоша, его брови. Ежи чуть подался вперёд, желая разглядеть, ощущая вместе с тем и страх, панику — Ежи не представлял, что говорить, если Милош вдруг распахнет свои глаза, стряхнув с них снежинки. Сглотнув, задержав дыхание, Ежи самым кончиком мизинца провёл по ресницам Милоша. Глаза так и не открылись, Милош лишь выронил немного шумный выдох. Он спал крепким, убаюканным. Ежи перевёл сбившееся от волнения дыхание, впился замерзшими пальцами в свои колени, почувствовал себя задыхающимся утопленником. Облизнул пересохшие губы, подался чуть вперёд, собрался уже сделать то, что хотел, но тут разом взвыли волки, звонко и громко, точно рвущаяся ткань. Всего мгновение у Ежи ушло на то, чтобы заметить распахнувшиеся глаза друга, и столько же понадобилось разуму Ежи, чтобы придумать какую-никакую отговорку — он коснулся губами лба Милоша, тут же отпрянув, вскакивая на ноги. — Проснулся наконец. Зову, зову тебя… — проворчал он слабым от пережитого мгновенного ужаса голосом, поднимая со снега охапку хвороста и взваливая её себе на плечо. Милош тер глаза, и Ежи невольно отметил хрупкие ладони друга, которые за пережитое бремя напоминали размокшие в воде ветви вяза. — Уж подумал, что ты заболеть вздумал. Жара нет, жить будешь. Милош ничего не ответил, встал, потянулся, зевнул. Ежи решил пока на время игнорировать его существование и пошёл обратно по протоптанной, уже едва заметной из-за снега тропинке. — Ежи-и, — безуспешно подавляя зевок, простонал Милош. — Волки так красиво поют. Ежи вяло повёл плечом, что можно было расценивать или как молчаливое согласие, или как попытку поправить на плече веревки. — Не сказал бы. Страшно. Милош тихо фыркнул, зашагал следом. За юношами тянулись цепочки следов — одна чуть развязная и частая, а вторая плавная и редкая. — Волчья песнь всегда красива, а ты просто, видимо, не умеешь ценить её. — Мне не зачем ценить волчьи переговоры. — Попробуй как-нибудь. Ценить что-то иногда приятно. Ежи нахмурился, почуяв в голосе друга какие-то неловкие нотки. — Я и ценю. — Ежи, крякнув, поправил связку, пятерней зачесал мешающиеся волосы назад. — Ценю то, что проснулся. Ценю тёплый обед. Маму ценю. Весю… — Последнее прозвучало мутно, точно последний выдох умирающего воина. Цепочка следов в снегу оборвалась — юноши остановились. Ежи непонятливо глянул на Милоша, мол, чего встал, и Милош взглянул на Ежи настолько непонятным взглядом, что юноша сглотнул и сжал верёвку, режущую плечо. — Ежи, — тихо позвал Милош и совсем слегка улыбнулся, сверкнув, словно сталью, хищными глазами. С небес валили хлопья, луна едва освещала тропинку, лес и поляну, заметенные пушистым снегом. Тихо. — У меня точно жара нет? Ежи нахмурил брови, выдохнул. Воспоминания о недавнем поступке и мыслях врезались в голову, и он ощутил на щеках дыханье пламени, хотя внешне всеми силами пытался не показывать эмоций. — Нет, не точно, идем уже… — Скрипнул сапог, ломая снежинкам кости, и Милош остановил друга, схватив его за рукав, останавливая. — У тебя, кажись, и вправду жар, лихорадка. Чего ты? Пошли. — Цепкие глаза друга поймали его взгляд. Ежи замер. Жарко. — Милош?.. Ежи не успел договорить, потому что случилось нечто такое, от чего он лишился способности двигаться и думать, от чего в груди что-то заскрипело и загорелось. Милош, притянув его к себе за воротник, сминал его губы своими губами, и Ежи, нелепо положив одну руку ему на локоть, стоял в полнейшем ступоре. Его целовали, впервые в жизни, и целовала не Веся, такая ласковая, милая Веся, а лучший друг. И целовал так, будто каким-то своим чародейским образом увидел порочные мысли Ежи. Целовал так любовно, словно они венчались. Целовал грязно, словно выпившая гулящая девка. Целовал так, что губы едва не кровоточили, а из груди едва-едва не рвался скулёж. Милош медленно отстранился, заглянул в глаза. — Что это… — Ежи, чувствуя себя пьяным, отцепил его руки, шагнул назад, наконец почувствовав контроль над телом. — Что ты… Лицо пылало, а вкус чужой слюны ощущался так необычно и ненормально, что он просто не мог закрыть рот, чтобы не чувствовать его. Глаза у Милоша были прикрытыми и блестящими, и в них плескались, точно озёра, солёные слезы. Влажные губы были упрямо поджаты, чуть дрожали. Какая, к лешему, Веся?.. Ежи задыхался, тонул, истерично пытался за что-то зацепиться, чтобы не увязнуть в вихре своих мыслей и эмоций. Тихо, протяжно затянули новую колыбельную волки. По щеке Милоша скатилась слеза, он прищурился, как лисица. — Всё ещё Веся?.. — прошептал он почти зло. Ежи шипяще втянул воздух сквозь зубы, мотнул головой и, задержав дыхание, окутавшись с ног до головы волчьей песней, трепетно губами коснулся солёной дорожки на щеке друга. — У тебя жар, Милош. — Ежи сморгнул слезы, мягко улыбнулся, взял Милоша за руку и с щемящей нежностью ощутил, как тот сжал его руку в ответ крепко, как утопающий хватался за ветку. — Идем лечить. Друг сейчас напоминал больше волчонка, у которого погибли от стрел охотников родители — смотрел потерянно и грустно, хватался за руку крепко, как за единственную возможность иметь жизнь и что-то тёплое. Ежи сжал его ладонь, молча обещая, что волчья песнь для него теперь означает глаза друга и его влажные, горячие губы. И душа, стучащая в груди и обжигающая сердце Ежи невидимым костром. Пускай сейчас Милош слаб, и мысли его хрупки и неправильны, Ежи будет ждать готовности и трезвости. Будет трезветь сам. Даже если вновь Милош будет смотреть на него мятой, подернутой инеем, Ежи будет рядом. Надеяться, что вновь прозвучит волчья колыбельная, и сердце друга запылает вновь.