Зов Морены

      — Ой, девоньки, садитесь-ка рядышком, у очага-то теплее, намёрзлись небось, наработались: кто дров натаскал для печи, кто воду студёную принёс, а кто и тесто месил для праздничного пирога, — высохшая старушка чинно сидела на печи, намытая да в беленьком платочке.       — Сейчас, — отозвалась одна из них и погладила округлый животик.       — Сколько уже? — спросила постарше, но обратилась не к будущей роженице, а прямиком к пожилой женщине.       — Да, почитай, скоро, — ответила та, и её губы расплылись в улыбке, но без зубоскальства.       Беременная воззрилась на неё с мольбой.       — Вот ведь всем интересно знать, кто будет, а чего зря Ладушку-то тревожить просьбами неуёмными? Кто будет, тот и будет, дитя будет, — проворчала бабушка и притворно сердито заёрзала на печи, потом как будто смилостивилась: — Дочка будет, ох, красавица, с ума полдеревни парней сведёт, — потом призадумалась, — только не торопи ты её, она сама выберет, и с выбором её не спорь, тогда счастлива будет всю жизнь.       Будущая мать поклонилась слегка и тайком утёрла слёзы. Две старшие женщины улыбнулись друг другу, морщинки спрятались в усталых глазах, и присели за стол, наливая себе кваса, маленькие девчушки пристроились около их ног на брусочках и с азартом в светлых взорах посмотрели на хитро улыбающуюся старушку. Глаза той остались ясными, чёрными, словно бусины смородины, несмотря на преклонный возраст. Она прихлопнула в ладоши, и в светлице установилась тишина, в которой слышно было, что домовой в углу за печкой дышит, но и он замер в ожидании рассказов блаженной старушки.       Она посмотрела на слушателей, потом в окно, в котором бесновалась вьюга, и тяжело вздохнула.       — Под новый год чего только не бывает, это сейчас у нас тридцать первого декабря его празднуют, раньше он начинался первого сентября, ровно в тот момент, когда девица Морена, старшая дочь Сварога, небесного Отца и Лады-Богородицы, вступала в свои права как полноправная хозяйка всех сезонных изменений и приготовления земли ко сну и отдыху. Было у неё две сестры: Лёля, скромная красавица с холодным синим взглядом, хозяйка весны, и Жива, беспечная веселушка с яркими веснушками на вздёрнутом носике, отвечала за лето, да часто забывала о своих обязанностях: то дождь не вовремя пошлёт, носясь за солнечными зайчиками по синему небу, то засуху проморгает, играя с полуденницами в прятки. Но только такой красавицы, как Морена, не было больше во всех трёх мирах. Гордая поступь, кожа бледная, взгляд чёрным всполохом мог одарить бесконечным блаженством, выведя заплутавшего путника из покрытого снегом леса, оставив с даром пророчества - читай, проклятьем, кому как, - или вечными муками, и заснёт этот одинокий путник сном мертвеца, оставшись навеки в её царстве. Сватались к сёстрам разные боги. Лёле приглянулся Ярило, Живе — Даждь-бог, а вот Морена всех отвергала, даже Велеса, мыслимо ли — второго по значимости после Перуна, — бабуля замолчала, видимо, для того, чтобы дух перевести.       Все ждали. За окном завыл ветер, свистяще, словно голодный волк на луну, поднимая рой снежинок.       — Не затаил Велес обиду, ждал он её, не торопил, с подарками приходил: то накинет на шею бусы из холодной красной зари, то вплетёт в косу солнечное затмение, а то платок подарит с созвездиями Млечного пути, но отказала она ему, даже тогда, когда он освободил всех трёх сестёр от Скипер-Змея…       — А почему, бабуль, страшен был Велес? — не выдержала одна из девочек, обнимая худые ноги, прижимаясь щекой к коленкам.       — Не знаю, девонька, ох, не знаю, сама Морена не сказала бы, что хотела, гордая очень, считала, что никто ей не ровня, — старушка вздохнула. — Только после того как она побывала в лапах Смерти, считается, что сердце её стало черно, никто не знал, что там случилась с нею, ничего не смог сделать ни Сварог, ни Лада, ушла Морена к Чернобогу, став его женой навеки.       — А как же Велес? — спросила женщина постарше, сделав глоток кваса.       — А я ж откуда знаю? — в глазах бабули притаился хитроватый огонёк. — Вот только говорят, что если под новый год дождь пойдёт, то, значит, Велес освободил Морену от Чернобога, — она надолго умолкла, видя, какое впечатление произвела на сидящих.       — Не бывать такому, — расхохотались девчушки, прикрывая беззубые ротики.       — Может, кваску, бабушка? — вскочила одна из девочек, готовая услужить в один миг.       Та лишь только улыбнулась и отрицательно мотнула головой, продолжила, показывая девочке, чтобы присела:       — Расскажу я вам сказку, а может, и не сказку вовсе, что бывает с теми, кто услышал однажды зов Морены да пошёл вослед ему, — та разгладила на коленях передничек и начала свой неспешный рассказ.              «Намело той зимой сугробов по самые уши, всей деревней вставали раньше раннего и чистили дорожки к колодцу. Встала в это утро и Аннушка. Одна она была у больного старого отца, дети которого один за другим легли в сыру землю, а год назад супругу и матушку схоронили.       — Не любит нас с тобой Морена, — отец закашлялся, и девушка, поправив ему подушку, подала воду и помогла сделать глоток.       — Глупости не говори, а Господа побойся лучше, — она перекрестилась и поклонилась по пояс в красный угол.       После этого старый отец откинулся на подушки и, не сводя глаз с дочери, промолвил:       — Вот отдам тебя по осени замуж за Артемия, и помирать можно.       Девушка одним быстрым движением убрала косу, блеснувшую смоляной красой, назад и охнула.       — Удумал тоже, помирать сейчас не время, надо погулять на свадебке да внуков растить, вот теперь доля твоя какая, — она надела полушубок, валенки и наскоро замоталась в пушистый плат.       — Теплее одевайся, родимая, — вскричал отец, а её и след простыл.       Выскочила в сени и, схватив вёдра с оглоблей, шустро побежала по белому снегу. Только-только занималась заря. Скоро потянутся вереницы баб, а девушка успеет до сутолоки. Она замерла на немного, вдыхая свежий воздух. Любила она зиму, её чистоту и обновление, за величественное серебро, равнозначное золоту. Золоту в кудрях любимого Артемия.       Шла она по тропке, уже кем-то заблаговременно очищенной от снега, благословляя того руки, пока не вышла к колодцу. Да вздрогнула, увидев массивную фигуру Якова — кузнеца. Он обернулся к ней и прищурился. Не понравилось Аннушке, как блестел его тёмный глаз под чёрными взлохмаченными космами, торчащими из-под шапки. Зипун на нём был застёгнут наполовину — одну пуговицу перепутал да не в ту петлицу продел, словно с ума сошёл. Смутилась девушка, но слегка поклонилась.       — Здравствуй, Яков, — дрогнувшим голосом проговорила Аннушка.       — Здравствуй, краса-зазнобушка, — голос прохрипел, больно царапнув за светлые края нетронутой злобой души.       — Решено уже всё, Яков, не ходи ты больше за мной, — пролепетала та, не зная, как подступиться к колодцу, чтобы воду зачерпнуть и убечь домой от стыда.       — Знаю, что не меня выбрала, — он мрачно вздохнул, но взгляда не отвёл.       Аннушка вновь неглубоко поклонилась.       — Позволишь воду набрать? — спросила, робко улыбнувшись.       Лучше бы не делала так, Яков сам не свой стал. Глаза загорелись, точно жаркие угли в печи, раздуваемые мехами.       — Помогу, только подарок тебе хочу сделать, больше никогда ни о чём не попрошу и в сторону твою не посмотрю, — мужчина указал на кузню.       Сомневалась Аннушка, но уж больно заманчивым было предложение Якова, которое избавит её от его постылых ухаживаний. А то не отступался он от неё ни на миг: то днями целыми сидел под её порогом, так что соседи думали, может, ведьма-девушка приворожила чем первого парня на деревне, то дрался с Артемием не на жизнь, а на смерть.       Кивнула она и пошла вслед за ним в жаркую, словно воды реки Смородины, кузню, полыхавшую пламенем. Робко встала у порога. Яков, прошедший же ближе к огню, поманил рукой. Аннушка подошла ближе.       Но не подарок там ждал её, а мёртвое тело жениха, лежавшее на соломе. Закричала девушка безмолвным криком и хотела к выходу бежать. Но не успела — рванул Яков её на себя, срывая с тела овчинную шубку, словно пенку с молока.       Сопротивляться пробовала, да куда там. Хрупкая девушка против кузнеца с ручищами, в которых сила молодецкая, жадная до жизни. Так и оказалась на той же соломенной подстилке, что мёртвый жених, глядя в его распахнутые глаза цвета летнего неба, не смея отводить взора, словно бы так ещё больше предала его, даже когда потеряла на миг сознание от острой боли.       Когда всё было кончено, кузнец поднялся с пола, поправляя одежду.       — Пошла вон отсюда, девка гулящая, — произнёс Яков. — Теперь на тебя даже нищий не позарится, — он с презрением смотрел на её раскуроченное им тело. — А скажешь про Артемия, не поверят тебе: что значит твоё слово против моего? — он громко рассмеялся. — Иди, но сначала скрой позор свой.       Аннушка ничего не сказала, только слёзы безмолвно текли из её глаз. Встала она и, оправив на себе рубаху, пошла к выходу, стеля за собой кровавый след. Но дорога её теперь лежала не домой и не за водой. А вышла она огородами к лесу, увязая по колено в снегу. Колючий, он обжигал её тело в одной рубахе, но она как будто не чувствовала это. А ещё, словно бы понимая состояние Аннушки, поднялась метель, да такая, что темно стало небо, как вороново перо. Шла уверенно, словно на зов чей.       Девушка всё больше увязала в снегу, чувствуя, что в сон её клонит, что силы оставили её. Села Аннушка в сугроб, белое покрывало вокруг неё заалело несбывшейся утренней зарёй.       — Конец, — прошептала.       — Разве? — услышала она в ответ и вздрогнула.       Глаза сами собой открылись, и увидела она супротив себя женщину несказанной красоты, в присутствии которой не только и слово молвить, вздохнуть нельзя, а то одним этим разрушишь очарование. Её чёрный наряд был величественен и одновременно как будто выражал скорбь всех женщин на свете.       — Что же ты делаешь, девица красная, в такую непогодицу, одна, не одетая, в моих владениях? — спросила та строго, вскинув соболиную бровь и сверкнув тёмными очами, пока не увидела кровь в межножии девушки.       Вздрогнула царственная женщина и упала на колени рядом с нею. Аннушка перестала дрожать в её тёмном сиянии, словно искупавшись в горячо натопленной бане, только изумилась, увидев слёзы, безмолвно катившиеся из глаз чудесной женщины со смоляно-чёрной косой и падавшие на снег алмазами. Та вскинула руки возле её головы, и лицо её исказилось гневом.       — Хочешь ли ты жить, красна девица? — спросила та, вглядываясь в её глаза, пока девушка смотрела в её.       — Хочу отомстить, — зубы Аннушки скрипнули.       — Знаешь ли, ты кто я? — задала вопрос женщина.       — Морена-матушка, повелительница зимы, — девушка чуть поклонилась.       Та широко улыбнулась.       — Я послужу тебе, а ты мне, — проговорила Морена, на секунду задумавшись, и вперилась сверлящим взором в Аннушку.       А та вслушивалась в свист ветра и вглядывалась в чёрные, как ночь, глаза, пока не поняла, что впитывается в неё богиня, как долгожданная влага после засухи в ссохшуюся почву. И уже непонятно, где Аннушка, а где Морена, но не испытала она боли, а лишь блаженное облегчение, и растворилась в сладостном обжигающе-холодном огне.       К вечеру пил кузнец в трактире, да только хмель не брал его. Не шла из головы зазнобушка, даже силой приторно-сладкая, как мёд в августе. Не забыть уже. Мотнул он чёрными космами и вышел из трактира, шаткою походкою идя домой. Не перекрестился, так и сел в зипуне на лавке.       Не унималась непогода, выли волки, стукнула дверь в сенях. Яков брови свёл к переносице.       — Кого чёрт принёс?! Все вон пошли, видеть никого не желаю! — проговорил он, всхлипнув, вспомнив кровь на рубахе красавицы.       — И меня тоже? — вкрадчивый знакомый голос заставил его вздрогнуть.       Кузнец поднял голову и увидел… Аннушку в исподнем.       — Ты?! — вскричал изумлённо. — Я же…       — Тс-с-с-с, — она приставила палец к своим сахарным губам и слегка улыбнулась.       Взмахнула рукой девушка и, задев плечо, спала рубаха с одного, показав полную грудь, повторила с другой лямкой, пока полностью не обнажилась перед ним. Кузнец мотнул головой, прогоняя морок. Да куда там! Стояла перед ним голая Аннушка с белой кожей и с распущенными чёрными косами рядом. Запах от неё — морозный. Он, всё ещё не веря, притронулся рукой к телу.       — Замёрзла совсем, — запричитал он.       — Так скорее согрей меня, Яков, кузнец, сын кузнеца, — проговорила та, наклонив голову набок.       Посмотрел мужчина в её глаза, да так и обмер, ему бы бежать, да только не мог с места сдвинуться и отвести взгляд от её темноты, разлившейся на весь зрачок. Села ему девушка на колени и поцеловала в губы».              Замолчала старушка, глядя на притихших слушательниц.       — А что дальше? — робко спросила роженица.       — Нашли того кузнеца стеклянным, как ледышка, замёрзшим насмерть, в его холодном доме с распахнутой настежь дверью… — она вздохнула.       — А Аннушка как же? — не выдержав, задала вопрос самая маленькая из присутствующих.       — Никто с тех пор её не видел, да и Аннушка ли это была, — бабушка пожала худыми плечиками.       Женщины вздохнули, переговорили ещё немного да и спать улеглись под завывание ветра, в котором слышали тонкую, манящую к себе мелодию, да только крепко-накрепко они помнили, что нельзя откликаться на зов богини Морены.       А поутру встали и запричитали женщины в голос.       — Умерла наша Аннушка, — объяснила та, что постарше, одной из проснувшихся девочек, которая жалась к ноге матери.       — На зов запретный откликнулась? — тихо прошептала девчушка.       — Или Велес освободил Морену, — изумлённо охнула беременная, указав на вид из окна.       Буря, бушевавшая ночью, утихла, а тяжёлое свинцовое небо роняло на землю холодные капли дождя.