Что-то и как-то

Сережа видел, как Олег бегает за ним по всему университету. Видел, как смотрел на него все годы до. Наверное, нет четкого свода правил о том, как выглядит влюбленный в тебя человек. Он может не смущаться, как в ситкомах; может бояться тебя трогать, вопреки правилу о необходимых излишних касаниях; может не отдаляться, как в мелодрамах; может вообще не изменить поведения, но ты все равно поймешь, что что-то есть, есть какая-то деталь, и эта деталь говорит лишь об одном: человек в тебя влюблен. Вот и Сережа не знал, что именно не так, ибо с Олегом он вырос, а значит, для него он был всегда таким — редко можно заметить изменения, когда живешь с человеком бок о бок. Но Волков как-то говорил, как-то смотрел, делал что-то такое, что его выдавало. И именно эта неопределенность была причиной, по которой Разумовский уже год строил теории, но не решался поговорить — а вдруг он сам все придумал? Втюрился и ищет взаимности там, где ее нет. Олег всегда был менее решительным. Всегда был тем человеком, которому проще оставаться в тылу, быть тылом — теплым надежным тылом. Сережа любил эпатажничать, экстравагантить, быть в центре внимания. Они шикарно дополняли друг друга и стали бы классной семьей, наверное. По крайней мере, Разумовский их такими представлял: детдом выделяет им квартиры, они их продают, покупают одну побольше, живут вместе, готовят еду, смотрят фильмы; Сережа строит карьеру айтишника и этих денег хватает, чтобы они безбедно жили, слушали Земфиру — что-то такое. Человеку, которому не всегда хватало на еду и одежду, было сложно представить богатство, тем более в такой стране, как Россия, особенно еще не ожившей от девяностых. Разумовский зашел в общажную комнату — государство с выделением квартир тянуло — и обнаружил там Олега, курившего в окно. В тот день они много разговаривали. Олег сначала не поверил, что его чувства взаимны, что Сережа вообще решился признаться — сам бы он никогда не смог, пожалуй. Они обнимались со слезами на глазах, радуясь, что никто из них не остался у разбитого корыта. Разумовский своего любимого тогда впервые поцеловал, хотя сам нецелованный был. Положил нежные пальцы на щеки, притянул чуть ближе, коснулся губами аккуратно, боязно, жмурясь. Волков тоже зажмурился: одному восемнадцать только было, второму скоро будет, оба были зеленые-зеленые, но счастливые и влюбленные. Сережа тогда немножко губы олежины поцеловал и отстранился, а Олег так не смог ответить — страшно было. Потом, конечно, свыклись, и целоваться им понравилось. Целовались до опухших розовых губ, до укусов, иногда шею друг другу целовали, но боялись возбуждения и тут же остранялись, красные оба, пристыженные. Некому сказать было, что постыдного-то нет ничего. Друг другу они казались такими грешно-ужасными, что им это даже нравилось. Однажды Олег намекнул на секс. Неумело совсем, мол, не все ж нам целоваться. Сережа тогда покраснел очень, но обсудить нужно было все пожелания. Румянцем они долго наливались, хихикали, лица руками закрывали, недоговаривали, но в общих чертах описали, чего хотят, и контроль, как всегда, был на Сереже. Сережа объяснил, как к сексу, по идее, нужно подготовиться — сам не пробовал. Планы пали на вечер того же дня. Разумовский долго выбирал между смазкой и презервативами — на оба варианта денег не хватало. Потом решил, что оба они нецелованные, а смазки хватит на дольше. Купил, пришел в комнату, а в животе бабочки бьются, страшно, как перед экзаменом у самого деспотичного препода, который всех валит постоянно. Сидит, ждет своего ненаглядного, пока тот очереди в душе дожидается. Волков вошел в комнату, ему неловко было, непонятно — что-то ощущал, но словами сказать не мог. Волновался. Сережа подошел, обнял его, руки на шею положил, поцеловал. Месяц целовались, но к сексу, наверное, только сейчас оба готовы были. Хотелось показать всю эту любовь, всю эту нежность, раствориться друг в друге хотелось. Тут даже, наверное, не про удовлетворение как таковое речь шла, не об оргазме, а о процессе, о способе сказать «я люблю тебя» так, как сказать невозможно — только выцеловывать, гладить, облизывать. И того недостаточно. Олег целовал Сережу в ответ, широкие теплые ладони на волосы клал, пальцами впутывался в блестящие локоны, а сам задыхался от избытка чувств — только мычать да стонать оставалось. Вот он и стонал, возбуждаясь и Разумовского возбуждая — его волковские стоны с ума сводили. — Ты готов? — Разумовский смотрел с заботой, покрывал лицо поцелуями, мочку уха покусывал. — Готов. — Олег улыбнулся, но тут же захлебнулся во вздохе: Сережа сел на его бедра, руки на грудь положил. Голова закружилась. — Я тоже. — Улыбался, целовал горло и ключицы, оттягивая футболку. Тело становилось гиперчувствительным, каждое касание сносило крышу, пьянило, и от этого было невероятно хорошо. Волков футболку снял, бросил около, а Сережа давай его грудь целовать, покусывать, потому что поцелуев мало было. Он не знал, как правильно, делал так, как наслышан, и вздохи Олега говорили, что можно продолжать в том же духе. Разумовский обводил пальцами вокруг сосков, позже осмелился слегка сжать один, потереть, пока Волков ему в загривок зубами впивается, мыча. Сережа продолжил целовать, сосок облизывать начал, языком обводить, входя в кураж, понимая, что ему невероятное удовольствие приносит облизывать что-то, что губы такие чувствительные и распухшие, что касаться ими любимого тела как-то особенно хорошо. И стонал, стонал громко по меркам картонных общажных стен. И Олег под ним стонал, дрожал, майку с него стаскивал, целуя все белое веснушчатое тело. Прекрасное, нежное, утонченное, почти фарфоровое. То самое тело, на которое он стеснялся смотреть лишний раз, чтоб не краснеть, чтоб стояк не прятать. И Разумовский делал все точь-в-точь. Олегу при нем лучше не переодеваться было — в общежитии передернуть негде. А все эти годы гляделок доводили до того, что тело выдавало хотелки вперед головы. — Какой же ты красивый. — Волков мычит, оставляя на веснушчатой груди засосы. — Ты тоже. — Сережа стонет в черные волосы, слегка их оттягивает. Они отрываются, чтобы снять джинсы. От вида стояков краснеют пуще прежнего. До сих пор не знали, что творят, но они так любили, им так хорошо было, что плевать уже абсолютно. Ноги у Олега давно ватные. Он вползает на кровать, ложится на живот и лицо в подушку прячет– боязно. — Все в порядке, Олеж? — Делай, что там надо. — Усмехается. — И ты даже на меня без трусов не посмотришь, любовник? — Сережа смеется, вползает на кровать. — Пошел ты. — Волков волнуется, но желание его больше всех других эмоций. Разумовский смазку на пальцы наливает, капает на простынь. Пальцами обводит, сухой рукой внутреннюю сторону бедра гладит. Волков напрягается — смазка холодная. — Входи уже! — Какой ты нетерпеливый. — Шлепает, смеется. Входит сперва одним пальцем, Волков в подушку едва ли не вопит, Сережа сперва даже смущается. Но понимает, как все чувствительно, как нужно быть аккуратным. Двигается, целует спину, от чего ощущения становятся еще более крышесносными. Еще палец добавляет, не понимая, достаточно ли растянул. Слишком много в голове нужно держать, сложно это. — Ты готов дальше?.. — Разумовский не знает, как сформулировать. — Наверное. — Олег стонет в подушку, не веря, что может быть так хорошо. Если бы все волнение и неловкость можно было отключить, то еще лучше бы было. Но ему сравнивать не с чем, а пока ему настолько хорошо, что в глазах темнеет. Сережа немного распределяет смазку по члену и принимается входить. Медленно, аккуратно. Олег шипит. — Больно? — Давай дальше. Сережа входит дальше, глубже, не до конца понимая нужный угол. Нервничает, как бы не навредить. — Попробуй подвигаться. — Олег не понимает, что чувствует. Ему одновременно больно у входа и до одури приятно от давления на простату, а избыток чувств и эмоций не дает сфокусироваться на чем-то одном. Сережа делает пару движений и Волков тут же отстраняется. — Тебе больно? — Разумовский говорит с максимумом ласки, целует в плечи. — Ты сядь, а я сверху попробую. — Волков садится на кровати, пачкая простынь. — Давай. — Сережа садится, спиной на стену опирается. Олег немного разглядывает Сережу, позже пытается оседлать, и выходит не очень — становится даже больнее. Он пытается терпеть, но Разумовский его останавливает. — Не надо, не мучай себя, раз больно. Давай рукой. Волков целует Сережу, накрывая его член ладонью. Разумовский стонет, выгибается, ртом воздух ловит. Хватает Сережи меньше, чем на минуту — от перевозбуждения кончает быстро, сам себе рот затыкает. Олег берет туалетную бумагу, обтирает, целует в лоб, не веря, что это происходит. — Теперь ты садись. — Разумовский сползает на пол, не имея возможности отдышаться. — Ты чего? — Отсосу. Волков удивляется и не успевает сесть, как тут же ощущает партнера на себе. Минеты делать Сережа, конечно, не умел. Прятал зубы как мог, но все равно иногда задевал. В горло тоже взять не смог, но Олегу это и не надо было. Сильные руки в рыжих волосах, наматывающие их на кулак, оттягивающие, возбуждали обоих особенно. — Можно? — Олегу стыдно до жути. Разумовский в ответ только утвердительно мычит. Через пару секунд Волков кончает, тоже быстро. Сережа сглатывает, не успев понять, понравилась ли ему такая роль — слишком сложно для первого раза. От нескольких движений губы болели, изнутри остались следы от собственных зубов — явно что-то не то. Волков не знал, хочет ли целовать Разумовского сейчас, но решил, что брезгливость в такой ситуации — верх неуважения. От того, не решив для себя ничего, тянет Сережу к себе и целует. Им пока тяжело сказать «я тебя люблю» словами. Поэтому они решают обниматься. Красные, зацелованные, липкие. Но наконец-то такие… домашние? Не идеальный секс был, наверное, но это не имело значения вообще. Они отдали столько сил, столько энергии, они так старались показать всю свою любовь, что так долго копилась, и выразить ее сквозь волнение, что на огрехи и внимания не обратили. Им слишком хорошо.