Ложь с терпким привкусом самообмана

Чимин сидит на парте в центре класса, болтает ногами и смотрит издалека на чужую чуть сгорбленную спину, на пальцы, порхающие по клавишам. Тихая музыка вьётся по классу зелёным вьюнком, обвивая и оплетая всё вокруг чужим непостижимым внутренним миром. Возможно, Чимину только кажется, но в последнее время звуки изменились. Музыка Юнги больше не поёт о глубокой потере и бесконечной печали, она более спокойная и взвешенная, как будто задумчивая. Как и сам Юнги, она больше не тяжёлая, не отстранённая, она комфортная и мягкая, как одеяло. Чимину от неё больше не больно в груди. И всё же полностью она не очистилась: Чимин слышит, как внезапно в общую стройную канву отдельными нотами вплетаются вкрапления сильной тревоги, что повисают в воздухе тяжёлыми предгрозовыми облаками, и настороженно хмурится. — Что-то случилось? Юнги за инструментом замирает, прекращая играть, и последняя тяжёлая нота зависает между ними, как неразорвавшийся снаряд. Парень оборачивается, через плечо смотря на Чимина. — Нет, — отвечает он, удивлённо хмурясь. — С чего ты взял? — Потому что слышу, — отвечает Чимин, плавно соскальзывая с парты и приближаясь к Юнги. — Не хочешь ни о чём поговорить? — спрашивает мягко, заглядывая в глаза. Юнги сглатывает, на секунду став похож на кролика перед удавом. Во взгляде его взметается целая буря эмоций — и тут же оседает призрачным пеплом на самой поверхности карих глаз, когда он отворачивается. — Ничего. Я просто на минуту задумался кое над чем. Он не врёт, просто недоговаривает, и Чимин это чувствует. И Юнги догадывается об этом — это очевидно по тому, как нервно он перебирает ноты, пролистывая и даже не задерживаясь взглядом на чём-то, словно намеренно стараясь избежать неприятного диалога. Но Чимин не говорит ничего, лишь грустно вздыхает, коротко обняв парня и похлопав по плечу. Если Юнги не хочет об этом говорить, Чимин не будет настаивать. — Я просто надеюсь, что с тобой всё хорошо, — шепчет он, на мгновение уткнувшись носом в рыжие лохмы, вдыхая такой приятный запах. И тут же отстраняется, собираясь вернуться на своё место и продолжить слушать — но внезапно чужие пальцы хватают за запястье, заставляя замереть и обернуться. Юнги смотрит в пол, Чимин не видит его лица. — Можешь… — произносит он глухо и неуверенно, не поднимая голову. Сглатывает, словно решаясь на самый отчаянный шаг в своей жизни. — Можешь снова обнять меня?.. На секунду Чимин замирает, — сердце изумлённо-взволнованно сжимается вместе с ним, — но затем улыбается, выдыхая: — Конечно, — и наклоняется, обнимая. Чимин чувствует, как руки Юнги неуверенно обвивают его талию, как тот облегчённо выдыхает ему на ухо, словно тонул и только сейчас нашёл опору. А ещё он чувствует, что в этих объятиях, как и в повисшей в классе тишине, формируется что-то новое, чего до этого не было ни в этом классе, ни в их с Юнги отношениях. Что-то бережное, терпкое, нежное. И Чимин не знает, как это назвать, но сердце в груди так взволнованно трепещет, что это просто не может быть чем-то плохим. Несколько минут проходит прежде, чем Чимин осторожно, почти нехотя размыкает объятия. — Тебе легче? — с улыбкой спрашивает он, неторопливо поглаживая Юнги по плечам. Тот кивает, неотрывно смотря в глаза, и Чимин не может отделаться от мысли, что в этом есть что-то особенное. — Сыграешь разок для меня? — Какую? — с готовностью спрашивает Юнги. Чимин улыбается. У него уже готов ответ. — Первую. Юнги не выглядит удивлённым. Кажется, он даже не задумывается, о какой именно «первой» мелодии идёт речь. Немного нехотя отвернувшись от Чимина, он разворачивается к пианино. Чимин остаётся рядом, пользуясь случаем, дольше держит руку на чужом плече. Первые ноты вылетают из-под пальцев, и Чимин замирает, живот скручивает в волнительном предвкушении. Он так давно не слышал этих звуков, что впитывает их едва не кожей, жадно вслушиваясь и ощущая, как сердце сжимается от печальных интонаций, пронизывающих всё существо. Он задерживает дыхание, готовясь к тянущей, но такой приятной боли. Боли, которую ему может причинить только Юнги и его музыка. Но вдруг он понимает, что мелодия неуловимо изменилась. Звуки остались те же, но звучат теперь совсем иначе. Чимин почти не слышит печали, потери и боли, что пронизывали эти ноты раньше, он слышит стремление, волю, а ещё — бескрайнюю благодарность. Своей песней Юнги благодарит кого-то, и у Чимина сердце сжимается, а пальцы дёргаются, когда он осознаёт эту мысль. Он выдыхает коротко и рвано, ощутив странную влагу в глазах. Юнги действительно изменился. Когда последняя нота срывается вверх, Юнги опускает руки и поворачивается к Чимину, смотрит прямо в глаза. С губ срывается всего одно слово: — Спасибо. Чимин лишь улыбается, кажется, впервые не находя слов. Он просто очень рад. Секунды идут слишком медленно, но Чимин, как и Юнги, очевидно, не против. — Можно я сегодня приглашу тебя ко мне домой? — спрашивает вдруг Юнги, всё так же неотрывно смотря в глаза. Чимин, кажется, на секунду задыхается. — Ты уверен? Ты правда хочешь? — спрашивает изумлённо. Юнги чуть кривовато и нервно усмехается, наблюдая за его реакцией. — Я бы не приглашал, если не был бы уверен и не хотел, — на секунду лицо его меняется, словно его озаряет догадка, и он добавляет: — Конечно, если ты не хочешь, это не… — Нет, я хочу! — поспешно перебивает Чимин. И тут же сдувается, бормоча неуверенно: — Просто… Ты уверен? Я же там… Я с твоим… — Именно поэтому, — в этот раз перебивает Юнги, поднимаясь со стула и оказываясь рядом. Чимин смотрит карие глаза напротив и мимолётно отмечает, сколь ничтожно малое сейчас между ними расстояние. — Я хочу создать хорошие воспоминания взамен плохим. От его слов в груди Чимина что-то стремительно ухает вниз, да там и остаётся, восторженно и неуверенно стуча. И хотя разумом он понимает, что Юнги вряд ли что-то такое имел в виду, внутри всё равно всё волнительно и радостно трепещет. Со всей этой бурей эмоций Чимин не сразу вспоминает, что должен что-то ответить, поэтому запоздало кивает, улыбаясь. — Хорошо. Тогда и я хочу.