немного о спонтанности и ливне

Маша раздражённо дёргает наушники и пытается хоть как-то заставить их работать, но не выходит. За окном льёт сильный дождь, она понимает, что промокнет насквозь и расстраивается, ведь на табло автобуса написано, что скоро её остановка. Романова кусает губы и пихает ярко-фиолетовые провода в карман джинсовки. Смотрит на старые чёрные кеды, местами протертые и грязные, думает, что заболеет после такой прогулки и расстраивается. «Ну вот… И в уник не попаду потом, и ничего не сделаю… Буду лежать, больная и жалкая, в пустой квартире…», — Маша валится на окно и смотрит, как несколько не особо везучих людей бегут, пытаясь прикрыть голову то пакетами, то книжками, то просто руками. Романова подходит к выходу и платит за проезд, смотрит на ливень и вздыхает: — Опять голову мыть… Выйдя на улицу Маша тут же жмурится и за пару секунд промокает насквозь. Она бежит по улице, почти переплывает через дорогу и залетает на остановку. Там сидит темноволосая девушка с зонтом и в белых кроссовках. — Жалко кроссы. Романова вздыхает и выжимает футболку, а незнакомка вдруг улыбается смущённо: — Ага… Я уже два часа здесь сижу… Купила только вчера их, боюсь испачкать. Маша смеётся и протягивает ладонь: — Маша. А ты, белые кроссы? Девушка перед ней смущается и болтает ногами, сидя на лавочке. Она облизывает губы и аккуратно сжимает ладонь Романовой в своей: — Карина. Будем знакомы. Маша хочет закурить, она вытаскивает пачку чапмана из кармана штанов, но те промокли, что не удивительно: — Блять… Ну бля-я… Прикинь, промокли, Карин! Долиашвили смеётся и обводит руками окружающую их обстановку, а то есть огромные лужи, мимо проезжающие машины и непрекращающийся ливень: — Удивительно, да? Машка, может на такси? Ой, то есть… Не хочешь кофе попить? Или чай? Может какао? Романова улыбается широко и кивает. В принципе она любит неожиданные знакомства, поэтому соглашается. Все-таки… Почему Маша должна отказываться? Карина милая, на насильника или маньяка не похожа… — Ебать… Наличка промокла. Романова смотрит на купюры, что теперь лишь куски бумаги и вздыхает. Деньги жалко, конечно… — Слушай, а ты далеко отсюда живёшь? Смотрит на Карину, пока та смотрит на свои кроссовки и болтает ногами в воздухе: — Ну, в паре кварталов… Маша улыбается и встаёт. В кедах все хлюпает от влаги, холодно, но ей плевать. Она встаёт перед Долиашвили и нагибается: — Залезай. Чтобы не пачкать твои кроссы. Карина выдыхает: — Ты чего-о… Да я же тяжёлая… Романова закатывает глаза: — Залезай, белые кроссы, пока не передумала. У меня дом буквально за углом, я на остановку пришла, чтобы дождь переждать. Я тебя какао угощать буду. Карина что-то бормочет и залезает на спину Маши. Обнимает её за шею, а та держит за бедра и выдыхает: — Ну, погнали! И выбегает прямо под ливень. Долиашвили кричит, Романова тоже, они несутся по лужам, мокрые насквозь, но почему-то не расстроенные. Уже в лифте Маша отпускает Карину и трясёт волосами будто собака: — Ух… Ну и пробежка! Ты в душ или я в душ? Долиашвили, у которой очень классный юмор, отвечает, потирая затылок: — Обе в душ, чего мелочиться? Романова смотрит на неё, молчит, а потом облизывает губы и произносит: — Вот запомни свои слова и не сливайся потом. Будем вместе мыться. Долиашвили хочет сказать, что пошутила, но чужой взгляд заставляет заткнуться. Она опускает взгляд на пухлые губы и понимает, что, наверное, в её жизнь приходит внезапность. Вместе со старой красной кепкой, с игривыми глазами и с ароматом спелой вишни. — Вау… Ты кошатница? Карина с улыбкой гладит рыжего кота, что трется об ее ноги. Она поднимает голову и видит Машу, которая, очевидно ничего и никого не стесняясь… Снимает мокрую футболку, открывая вид на грудь, скрытую топом, торчащие соски и почти плоский живот. Долиашвили сглатывает, а затем бормочет: — Это, конечно, очень даже очень, но… я… я п-пошутила. Улыбается неловко, пока Романова закатывает глаза и стягивает джинсы. Потягивается и кивает в сторону спальни: — Пойдём, тоже переоденешься. Ливень кончится и поедешь домой, шмотки потом вернёшь, кроссы. Карина идёт в нужном направлении и ахает, стоит Маше сдернуть с неё толстовку. Та осматривает чужую грудь и вздыхает: — Шутки шутками, а я бы перед тобой на колени встала, так-то. Долиашвили кусает губы, понимая, что Романова точно не тихоня и не стесняется открыто говорить о том, чего хочет, ведь сейчас она открыто хочет… — Да расслабься, Карина, я тоже шучу. Я то понимаю, что с незнакомками трахаться как минимум небезопасно. Долиашвили кивает, выдыхает даже, потому что к спонтанному сексу немного не готова, по крайней мере не готова быть в принимающей позиции, но… — Но душ принимать вместе мы будем. Обещаю не приставать. Маша подмигивает и тянет Карину за собой вместе с футболкой и со спортивными шортами. Она включает воду и заполняет белую чуть треснувшую ванную. — Я вот уник бросила. Сейчас подрабатываю бариста, а ты? Романова говорит много, Долиашвили даже неловко, поэтому она, краснея, отвечает: — А я учусь на ветеринара. Люблю очень животных. Маша кивает и стягивает с себя топ, заставляя Карину зажмуриться и отвернуться. Она слышит тихий смех и всплеск воды, а затем руки, что стягивают с неё джинсы и помогают забраться в горячую воду. — Ну че ты боишься, а? Не так часто с незнакомцами моешься? Понимаю. Но я часто езжу автостопом и похуй. Карина открывает глаза и смотрит на Машу, которая чуть красная из-за температуры воды. У неё очень красивая форма груди и… Черт, Долиашвили чувствует себя блядской извращенкой, правда. Она бормочет хрипло: — Это самая спонтанная ситуация в моей жизни. И самая обнажённая. Карина вздыхает шумно и ведёт руками, чувствуя, как края топа спадают вниз. Маша смеётся снова, она такая весёлая, что Долиашвили и сама не может грустить: — Ну одни плюсы, разве нет? Кстати… Я абсолютно здорова, если вдруг что. Никаких СПИДов и прочего, даже молочницы нет. Романова пододвигается ближе и проводит аккуратно по плечу Карины, помогая топику сползти и открыть соски: — Так что, может, согреемся и так? Долиашвили сглатывает, ощущая, как её соски обводят горячие пальцы. Она немного прогибается в спине и решается: — Да. Дополняя со смехом: — Но на деле эффективнее греться спиной к спине. Романова ничего не говорит, только забирается на колени к Карине и трется грудью. Смотрит с неизменной улыбкой и Долиашвили понимает, что та, наверное, редко плачет. — Нравится? Маша спрашивает, положив чужую ладонь на свою грудь. Томно вздыхает, ощущая аккуратное сжатие и тянет пальцы Карины по своему животу вниз. Приподнимается, дабы не быть под водой и позволяет коснуться своей промежности. — Блять… Да. Я никогда так… Долиашвили тяжело дышит и аккуратно гладит клитор, видит, как тяжело вздымается грудь Маши, улыбается, потому что знает, что той хорошо. — Маша, ты… Ты самый странный человек, которого я только видела. Карина медленно скользит пальцем внутрь чужого тела, наблюдает за тем, как открывается рот, слышит неожиданно громкий стон и улыбается, потому что Романова трогательно-чувствительная и открытая, не стесняется двигать бедрами навстречу и не стесняется прошептать хрипло: — Ещё… Карина-а… Долиашвили сглатывает, вводит второй палец и сгибает их. Обводит языком сосок и понимает, что, наверное, хочет общаться с Романовой и дальше. Хочет узнать её, узнать, какой цвет она любит, какой чай пьёт и можно ли ей кофе. Маша вскидывает бедра раз за разом, дышит тяжело и всхлипывает, прогибается в спине, насаживаясь на пальцы раз за разом, выглядит такой красивой, что, наверное, Карина никогда никого такого не видела. Никогда не входила в почти незнакомое тело, никогда не слушала громкие красивые стоны и никогда не морщилась от царапин на спине. — Ещё-ещё-ещё… Просит, а Долиашвили вбивается в горячее тело быстрее, пока вода остывает и пока Маша стонет все громче и громче. Красная от возбуждения и от жара Романова самая красивая. Спустя несколько минут Карина чувствует судорожное сжатие мышц, целует успокаивающе дрожащее плечо Маши, улыбается, потому что та шепчет хрипло: — Вау… Они моются, переглядываются и посмеиваются, но неловкости сильной не ощущают, а затем, стоит Долиашвили вылезти из ванны и потянуться к полотенцу, которым ей разрешили воспользоваться… Маша разводит её бедра и садится на холодную плитку. Улыбается игриво, мажет языком прямо по промежности и оставляет царапины на бедрах. Это так прекрасно… Так нужно сейчас, что Карина сжимает тёмные волосы в ладонях и тянет ближе к себе, бедра поднимает раз за разом и жмурится, сжимая свою грудь.

***

— Ну… Кхм… Это было… Интересно. Карина улыбается и посмеивается, горящими глазами смотря на Машу, что в одной футболке ходит по кухне и ставит чайник. Романова улыбается в ответ и заправляет волосы за ухо: — Ага. Очень. Кстати, дождь закончился, солнышко. Долиашвили смотрит в окно, за которым и правда безумно светло. Она поправляет свои короткие волосы, а затем произносит: — Я рада, что так вышло. И… Я бы хотела продолжить общение. А ты? Романова щурится, подходит к Карине и усаживается на её бедра. Шепчет в губы: — И я. Я никогда так быстро не кончала. И никого не принимал Феликс. Рыжий кот виляет хвостом и громко мяукает. Долиашвили смеётся, сжимает ягодицы Маши и целует. А после в этой квартире становится на несколько пар обуви больше. Самой первой становится пара белых кроссовок, которые сыграли ключевую роль в судьбах двух девушек.