Страж и его Божество

«Уходя — не уходи», — учили его всю жизнь. Вбивали упорно, намертво, иногда казалось даже, что их святая вера так не важна, как это правило. Хотя все было связано одно с другим, и раз за разом отправляясь в мир неся волю Первосвященика — волю Бога, высказанную его устами — он никогда не покидал Храма. Где бы не было тело — душа не уходила, как и учили наставники. Он не ушел и тогда, когда колонны трескались и рушились, когда безобразными линиями искажались величественные фрески, а боль Бога была будто собственная. Не ушел. Его ведь просто не научили уходить.

***

Весь Литтл-Уиннинг шептался о том какой набожный ангелок растет приемышем в семье Дурсль. Ведь как иначе — уже в десять лет он может цитировать Писание на память, а воскресной службы и вовсе ни разу не пропустил еще (как только стал достаточно взрослым, чтобы ходить на те самому). Сам Гарри на эти разговоры внимания не обращал. Он просто пытался понять — «почему?». Чем же новый бог был лучше его Божества? Что за истину нес, что так понравилась людям? Был добрее? Более жесток? Почему? Осознав себя ребенком в совсем новом мире — диком и глупом, извольте, — Гарри очень долго смотрел в зерцало, искал отличия. Но их не было — кроме волос, конечно. В первом детстве ему брили голову налысо еженедельно, ведь послушникам иного не полагается. Ведь волосы — это признак силы и статуса, а какой статус может быть у сирот, из жалости принесенных на порог Храма, а не выкинутых в лесу? Это было его тело. И тело Гарри Поттера — ведь с пробуждением памяти оно не изменилось ни на йоту. И даже шрам на ключице был его, полученный во время безобразной склоки с деревенскими мальчишками во второй его побег со двора Храма. Гарри шрам получил упав с лестницы и напоровшись на отошедший от половицы гвоздь. Он бы решил, что это игры его великого Божества, не помни так четко события собственной смерти. Не помня крик боли Бога и иссушающую пустоту внутри после того. От пустоты той все еще больно, все еще никуда не деться… да и не хочется ему. Его телу только-только исполнилось одиннадцать, когда все несуществующие планы резко поменялись. В этом новом мире, оказывается, еще не все беззаветно умерло и магия таки была — как бы не отрицал ее новый бог. «Чудеса — суть божественного», — Гарри и не спорил. Но «суть» не равно «прерогативе», это знали все еще в его время. Да и чудесами называли совсем другие вещи, совсем не воду в вино, совсем… Гарри хмуро вертел в руках конверт из до странности среднего между современной бумагой и привычным ему по прежней жизни пергаментом материала. Зеленые чернила притягивали взгляд, искрились на солнце отражением чужой силы. Послание было написано не вручную, артефактом, но дала толчок-импульс тому артефакту женщина. Строгая и собранная, холодная будто жрица Чудовища-на-дне. В новом мире существовал только один бог — как бы не пытались в разных странах именовать его по-разному — и об этом ему не стоит забывать. Не обманываться… Магический мир оглушал. Он был весь переполнен силой, ведь больше та не разливалась по всему миру, а искусственно сдерживалась в жалких оставшихся доступных людям ошметках отраженной реальности. Гарри в прошлой жизни не был магом. Не в полноценном смысле, ему это и не надо было. Он был воином. Не паладином, но… Не важно. Все мертво, как и его Божество. Он не был магом, но все же сила в нем была. А еще он видел разных магов в разные времена и в разных ситуациях. И ни один из них не был похож на нынешних британских магов. За весь день, проведенный в Косом переулке, Гарри так и не понял что же произошло с магией. Как и почему она ограничилась… этим. Хотелось верить, что это только бытовая сторона и он просто чего-то еще не знает (он ведь про сам современный магический мир знает пару дней как). А еще было смешно с самого себя от этой глупой веры не имеющей никакого смысла. После смерти его Бога смысла в мире он в целом не видел. Кричаще-алый паровоз был словно насмешкой над всеми магами. Слишком современный для камзолов из учебника по истории и слишком устаревший для конца двадцатого столетия. Гарри рассеянно провел рукой по волосам, забранным в низкий хвост — он отрастил себе длину, бывшую у него в прошлой жизни. Символ его статуса и силы. Когда-то. Жалкая частичка прошлого. Безумно ценная. Увидев впервые Хогвартс, Гарри будто споткнулся, выпрямился, приоткрыв рот уставился на замок с недоверием. С толикой отчаянной надежды. А сойдя на берег, оглянулся, совсем иным взглядом окидывая окрестности. До обидного не узнавая их, но… Он вновь посмотрел на замок. Остальные дети все уже почти скрылись внутри, только он еще даже на ступени не ступил. Его подтолкнули сзади, пробасили с доброй усмешкой: — Беги внутрь, чего застыл, Гарри? Гарри отмер, но заходя в замок не удержался, ладонью провел по резным входным дверям. Хотелось коснуться камня стен, но с этим придется подождать. Он и так… уже не сомневался. Он ведь помнил как все рушилось… Этого не могло быть, но оно было; в сердце робко стучала надежда.

***

Стражи — совершенно особенная каста в сложном хитросплетении храмовой политики. Они почти никогда не спускаются с верхней залы Священной Башни и не поднимаются с глубин запутанных лабиринтов подвалов Храма. Денно и нощно охраняют покой Божества и его первый алтарь. Никто не знал по какому именно принципу Бог выбирает своих Стражей. Только преданы они были своему Владыке так, как не были и высшие жрецы. Независимые. Безумно сильные. Равнодушные ко всему мирскому. Ему было двадцать шесть, когда пеший путник вышел вечером к его костру. Беседа ни о чем закончилась удивительно сильными пальцами, схватившими его за подбородок. Он не мог пошевелиться, только смотрел завороженный отражением звездного неба в чужих непроницаемых глазах. Путник усмехнулся, мазнул пальцами по его губам: — Ты мне нравишься. Отращивай волосы, глас-воин. И возвращайся в Храм.

***

Первую неделю Гарри просто бродил по замку, не боясь спускаться в самые глубокие подвалы — раз за разом натыкаясь на тупики-обвалы. Даже на уроках он больше думал о своем, чем слушал учителей. Да и что сложного могло быть в линейной системе взмах-слово-импульс? Гарри искал и находил все больше следов Храма. Его Храма. Да, Хогвартс не был им… Но он был построен на его руинах. Более того, неведомые строители (в доступных историях про Основателей было больше пропаганды факультетов чем хоть каких-то фактов) даже некоторые фрески воспроизвели, собрали из обломков и осколков. Даже башни были на месте… Почти все. Только на месте Священной Башни нынче был скальной обрыв. Все в школе чего-то ждали от него, шептались и показывали пальцем, но его сердце билось в ритме надежды и ничего более ему было не нужно. Он зарывался в сборники легенд, в пыльные планы замка и чужие дневники. Учился лишь бы было, мимоходом, просто потому что не мог иначе — послушникам старательность прививалась с младенчества; всегда нужен кто-то чтобы подавать еду, подливать вино и убирать дерьмо. Он находил один тайный ход за другим, тщательно запоминал и исследовал каждый из них, но так и не смог приблизиться к алтарю. А ведь тот точно был цел, спускаясь в глубины подвалов Гарри, казалось, даже чувствовал биение его силы. Или хотел чувствовать. Хотел верить. Ему было мало времени — безумно-безумно мало, куда уж отвлекаться на чужие интриги. А равнодушие давно стало привычной личиной. Первый год, второй… Мимо проходила чужая бурная школьная жизнь, но то было лишь благо. На третий от него окончательно отстали, перенеся острые иглы внимания на Лонгботтома. А ведь в конце второго курса Гарри так обидно ошибся, что только чудо — он не забыл преклонить колени и вознести в очередной раз безответную молитву за это — не позволило игрокам все же посчитать его достойной фигурой. Василиск был стар — в его прошлой жизни они были редкостью, но обыденностью. Любимой зверушкой жрецов Шепота-болот. Плохим он был бы воином, если бы не знал как справиться с обычной неразумной тварью. Как бы его не ограничивало несовершенное детское тело. Призрак был глуп и невежественен. Изгнать его тоже ничего не стоило. Умершая девочка — смерть естественна, ее познают все. Вот только он забыл, что современные люди в большинстве своем изнежились. Размягчились словно масло, забытое на солнце. Гарри ринулся в глубь новых для себя туннелей забыв про все. Он верил, что наконец-то найдет нужный проход или хотя бы обвал-завал, который есть смысл разбирать. И так обидно было ошибиться. Бездумно пропасть на несколько дней, а затем от расстройства чуть не попасться учителям на глаза рядом с разлагающимся трупом рыжей девочки. Не попался. А новость о смерти рыжей позволила всем отвлечься и совсем незаметно позабыть о его отсутствии. И пусть сверкали холодными зелеными искрами глаза декана, той самой почти-жрицы, но она так ничего и не сказала. А к сентябрю его и вовсе списали с доски и отставили в сторону — к его радости. Гарри был уже на шестом курсе, когда смог пробить проход к нужному туннелю. Когда впервые за столько веков ступил на плиты, потемневшие от времени и никем не смытой крови. То тут, то там валялись проржавевшие части доспехов, скалились черепа и желтели в свете Люмоса кости. Ни одна ловушка не активировалась под его ногами. Никто не помешал ему пройтись до самого конца туннеля, уткнуться в каменный круг, заменяющий дверь. Две выемки под ладони по центру, толкнуть и провернуть, не отнимая рук — он помнил механизм так же четко, как и тогда. Всегда. Стоило ему войти в открывшийся проход как тут же погас Люмос. Зато вспыхнули факелы по всему помещению, ярко осветив и темный камень алтаря чуть сбоку, и роскошное ложе у стены, и нетронутые временем книжные шкафы. И груду доспехов, сваленных у алтаря, изогнутое лезвие кинжала чуть в стороне, рукоять которого пряталась в тени, отбрасываемой алтарем. Гарри выдохнул неожиданно громко. Скривил губы… отбросил небрежно в сторону волшебную палочку — больше она ему не понадобится. Подойдя к алтарю — совсем непочтительно ногой в сторону отодвинул доспехи. Наклонился и поднял кинжал, покрутил в руках, пальцем проверил заточку… Опустился перед алтарем на колени и низко склонил голову. — Жизнь тебе вверил давно. Душу подарил осознано. Последнюю искру тоже тебе отдаю… Живущий-в-искре, единственный Бог сердца моего…

***

Храм рушился и он — они все! — ничего не могли с этим поделать. Под ногами чавкала кровь, в ушах уже почти угас отчаянный крик их Божества. А сердце было впервые в жизни холодно и безжизненно и он боялся, как же он боялся осознать, что это может значить. — Ты знаешь, что делать. Нам все равно не удержать… — хрипло выдохнул Леф, почти не разжимая челюстей. — Во имя Бога нашего… — пробормотал он в ответ, зажмурился всего на миг. И кинулся назад, к алтарю, не оглядываясь. Лишь слыша звук столкновения металла об металл и как с шорохом встает на место каменное колесо двери. У алтаря он не мешкал. Почти и не думал. Лишь до побледневших костяшек сжимал в ладони рукоять кинжала. Один удар: — Прости, Великий… Прими мой дар и живи… Во имя нас… меня…

***

— Ты все сделал правильно, мой маленький Ароль, мой верный Страж… Ты молодец и заслужил спокойный сон, но… Ты ведь помнишь, что я жесток и безжалостен? А еще очень, очень жаден, мой маленький. А поэтому дыши, дыши и живи, Ароль…