Две двойные жизни (в процессе редактуры)

Two Feet — Call Me, I Still Love You

Спустя неделю       Тэхён открыл глаза, позволив утреннему свету пробиться сквозь ресницы. Мир был ещё погружён в полудрёму, в сладкий туман безвременья, когда разум лишь начинает пробуждаться от цепких объятий сна. Но этот мир не был важен. Вся его вселенная сейчас лежала рядом, размеренно дыша в ритме, который Тэхён знал наизусть. Он повернул голову, и перед ним предстало лицо Чонгука — такое родное, спокойное, расслабленное в крепком сне.       Сердце Тэхёна, как влажный песок на берегу, поддающийся волнам, разом развалилось под натиском чувства, что обрушилось на него с ошеломляющей силой. Он почувствовал, как нечто необъяснимое, глубокое и болезненно-прекрасное начало разрывать его душу на части.       Чонгук был его мужем, его любовью, его вечностью, и глядя на него сейчас, Тэхён испытывал такую болезненную нежность, что едва мог выдержать это чувство. Оно напоминало тяжёлый груз, который не хотелось и не моглось сбросить — груз, который превращал его в самое уязвимое существо, открытое и обнажённое перед лицом этой всепоглощающей сердечной привязанности.       Тэхён тихо вздохнул, стараясь не разбудить мужа. Его рука потянулась к Чонгуку, но он замер, боясь потревожить это безмятежное мгновение. Внутри всё сжалось. Этот момент был настолько нежным, что казалось, одно неверное движение — и он рассыплется, как карточный домик.       Тэхён прошептал: «Как же я люлбю тебя..», — словно это признание было способно утихомирить бурю внутри. Он знал, что никакие слова не смогут выразить того, что так трепетно разрывало его сердце сейчас. Любовь к Чонгуку была настолько всепоглощающей, что он мог лишь сдавленно всхлипнуть, чувствуя, как душа его становится всё легче и вместе с тем — наполненной.       Чонгук неохотно начал пробуждаться от глубокого сна, чувствуя на себе легкие прикосновения. Что-то тёплое и мягкое коснулось его лица, словно порыв ласкового летнего утреннего ветра, и он едва заметно улыбнулся. Приятное, тягучее тепло растекалось по его телу, будя не только его сознание с телом, но и самые нежные чувства.       Он открыл глаза и сразу встретился с пьяно-влюблённым взглядом Тэхёна, который склонился над ним. Супруг ласково касался губами его щеки, скользя по линии подбородка, оставляя едва заметные следы нежности.       — Всё-таки разбудил. Прости, малыш, но не смог удержаться, — прошептал Тэхён бархатистым голосом.       Чонгук хотел ответить, но вместо слов из губ вырвался лишь тихий вздох, когда губы Тэхёна коснулись его шеи, медленно опускаясь ниже, к груди. Чонгук чувствовал, как с каждым прикосновением, с каждым лёгким поцелуем его сердце начинало биться быстрее, а волоски на коже приподнимались.       Он вытянул руку и ласково провёл пальцами по мягким, растрёпанным после сна волосам мужа. Тэхён, не прерывая своего нежного действа, скользнул губами по ключице, затем ещё ниже, до середины груди, где слышал ровное, но учащённое биение сердца. Это ритмичное биение, этот звук был для него самой нежной мелодией, которую он хотел слышать всегда.       Закрыв глаза, Чонгук, полностью отдался ласке, ощущая, как удовольствие окутывало его, переплетаясь с чувством глубокого спокойствия и умиротворения. Он чувствовал, что его и Тэхёна сейчас связывало что-то большее, чем только любовь. Что-то, что невозможно было выразить словами; что-то, что могло жить только в этих утренних прикосновениях, в этих мягких поцелуях, в этой бесконечной нежности.       Тэхён ощущал, как тело Чонгука отвечает на его прикосновения. Он продолжал двигаться ниже, оставляя за собой цепочку мягких, тёплых поцелуев. Губы скользили по груди, ловя дрожь, вспыхивающую в ответ. Чонгук выдыхал медленно, но с каждым новым касанием его дыхание становилось глубже. Тэхён, едва касаясь, спускался к его животу, целуя кожу так нежно, что в этом смешивались и лёгкая щекотка, и блаженство ощущения родных губ.       Тэхён наслаждался каждым движением, каждым звуком, сорвавшимся с губ мужа. Чонгук слегка потянулся навстречу, словно требуя большего, желая ощутить это сильнее. Супруг замер, поднял голову и встретил его взгляд — лицо Чонгука было расслабленным, затуманенным наслаждением. Он провёл ладонью по его груди, а затем тихо произнёс, вложив в слова всю свою нежность:       — Хочу, чтобы этот день начался с твоего удовольствия. С твоей улыбки.       Тэхён не стал ждать ответа: он склонился ниже, позволяя губам скользнуть по телу Чонгука так осторожно, будто боялся спугнуть само ощущение близости. И когда он достиг заветной точки, мир вокруг будто замер — существовала только тёплая дрожь под пальцами и ритм, который задавали их сердца.       Скользнув губами, Тэхён вобрал член Чонгука почти до основания, окунаясь в это мгновение без остатка. Чонгук, выдыхая, не смог сдержать тихий стон, а тело подалось навстречу. Руки его запутались в волосах Тэхёна, а на губах расцвела улыбка — будто розовый бутон весеннего цветка по первым тёплым солнцем. Она была более красноречива любых слов.       Тэхён не спешил: его движения были размеренны, в каждом скользило неторопливое, чувственное обожание. Он наслаждался тем, как по телу мужа пробегала лёгкая дрожь, как каждый вздох становился более прерывистым, а пальцы впивались в плечи и спину, будто ища точку опоры. С каждым движением Чонгук всё глубже погружался в этот океан тихой страсти. Его руки скользили по телу Тэхёна, пытаясь зацепиться за реальность в тот миг, когда блаженство готовилось поглотить его. Тэхён чувствовал, как нарастает напряжение в каждом мускуле мужа, как дыхание становится рваным.       Чонгук напрягся и он замер, словно в преддверии сокрушительной волны. Затем эта волна накрыла его с головой, унося с собой всё, кроме острого ощущения счастья и умиротворения. Дыхание постепенно выравнивалось, но сердце всё ещё бешено стучало.       Тэхён приподнялся, чтобы взглянуть в глаза мужу. На его лице играла тёплая, нежная улыбка. Чонгук, не раздумывая, потянулся и провёл ладонью по щеке Тэхёна, утягивая его в ласковый, неторопливый поцелуй. Когда поцелуй растворился в воздухе, Тэхён устроился рядом, прижавшись к груди мужа и прислушиваясь к ритму его сердца. Он тихо выдохнул и коснулся губами к коже.       — Именно так я хотел начать этот день, любовь моя, — прошептал он.       Чонгук улыбнулся, обняв его крепче. На их лицах была одна и та же довольная, умиротворённая улыбка, как будто мир за пределами этой комнаты просто перестал существовать.       — Я люблю тебя, знаешь? — прошептал Чонгук, ещё сильнее прижимая его к себе.       — Чувствую, — ответил Тэхён легонько улыбаясь, погружаясь в этот тёплый, спокойный момент, который был для них обоих самой настоящей утренней сказкой.       Чонгук, чуть приподняв голову, посмотрел на мужа с искренним интересом.       — Какие планы на сегодня?       Тэхён задумался, поглаживая плечо мужа, прежде чем ответить. Этот вопрос, казалось, вынул его из тёплого кокона их утренней близости.       — Нам с Алексом нужно будет разобраться с тем, что происходит с аукционами, — наконец произнес Тэхён, его голос был спокоен, но в нём чувствовалось напряжение.       Чонгук, заметив серьезность в тоне мужа, нахмурился. В последнее время тема аукционов вызывала лишь беспокойство. За последний год их бизнес, некогда стабильный и процветающий, начал давать сбои. Поставщики, с которыми Тэхён работал долгие годы, начали уходить, и что ещё хуже — те, которые остались, стали значительно поднимать цены на свои товары и услуги. Это явно не было обычным рыночным колебанием.       — Что-то происходит, и это мне не нравится. Нужно разобраться в кратчайшие сроки.       Тэхён, не желая беспокоить Чонгука лишний раз, решил сменить тему, как он всегда это делал, не желая углубляться в дела.       — Малыш, — произнёс он мягко, касаясь губами виска мужа, — что тебе приготовить на завтрак?       Чонгук прекрасно знал, что это был способ Тэхёна отвлечь от темы. Он улыбнулся, решив поддержать этот переход, и задумчиво предложил, слегка приподнимаясь на локте, чтобы видеть лицо Тэхёна:       — Хм, давай что-нибудь простое, но вкусное… Омлет с овощами и тосты с авокадо? И, конечно, твой фирменный кофе. Без него утро не будет таким вкусным.       — Звучит идеально, — тихо сказал Тэхён, проводя рукой по волосам Чонгука.

* * * * *

NF — Paralyzed

      Леонардо сидел неподвижно на кровати, его взгляд был устремлён на дверь, которая только что захлопнулась за Чонгуком. Теперь в комнате была звенящая тишина, наполненная фантомными отзвуками недавних событий. В этом безмолвии Леонардо ощутил, как по телу расползается тёплое чувство самодовольства. Он чувствовал себя, как чемпион, стоящий на пьедестале, где-то высоко над всем и всеми. Каждая часть его существа пропиталась этой сладкой эссенцией триумфа.       Его губы тронула слегка заметная улыбка — не улыбка радости, а выражение тихой, утончённой гордости за свою победу. Он осознавал, что всё прошло так, как он и планировал. Для него это было подтверждение его собственной мощи и влияния. Леонардо любил эти моменты, когда он стоял в центре собственной вселенной, ощущая себя её неоспоримым властелином.       — Я же говорил: нет верности ни в семье, ни в любви, — тихо произнёс он, будто бы в какое-то подтверждение самому себе.       Внутри торжествовало его пульсирующее эго. Эта победа давала ему то самое чувство контроля, к которому он так всегда стремился. Леонардо наслаждался этим, смакуя каждый момент, как самый изысканный деликатес. В этом состоянии он чувствовал себя всемогущим, неприкасаемым, словно весь мир был лишь шахматной доской, а он — гроссмейстером, продумывающим каждый свой ход.       И, как всякий победитель, он позволил себе на мгновение закрыть глаза, впитывая в себя сладость успеха, который давал ему ощущение полной удовлетворённости и власти.       Леонардо приподнялся и протянул руку к лежащему рядом пиджаку, вынул из внутреннего кармана серебристый портсигар. Его движения были размеренными, почти ленивыми. Удовлетворёнными. Открыв крышку, он аккуратно достал сигарету, поднёс её к губам и, щёлкнув зажигалкой, прикурил. С первого вдоха дым обволок лёгкие, принося знакомое ощущение спокойствия и контроля. Он откинулся на изголовье кровати, прикрыв глаза и позволяя себе насладиться моментом. Леонардо расслабленно выдохнул дым и взглянул на окружающее его пространство с холодной оценкой. Ему нравилось ощущение власти, которое он испытывал, осознавая, что всё в этом мире подчиняется его воле. Он был мастером игры, и сейчас, когда игра закончена, он позволил себе насладиться плодами своего триумфа.       Прошло несколько минут, возможно, больше. Мужчина оделся с той же неспешностью, будто ему хотелось оттянуть момент, когда нужно будет вернуться к реальности. Но вскоре это спокойствие начало трещать по швам. Он сел на край кровати, и ощутил лёгкий холодок, пробирающийся сквозь его прежнюю уверенность. Сознание, до этого пьяное от чувства победы, начало проясняться, возвращая его к реальности. Постепенно к нему пришло осознание, что под внешним блеском этой победы скрывалось что-то большее. За этим торжеством скрывалась потаённая горечь. Юношеская обида, которую он считал побеждённой, не исчезла полностью. Она не была разрушена, а скорее была лишь временно подавлена. Она была заперта в уголках его разума, где тихо ждала, пока снова не пробьётся на поверхность.       Мужчина ощутил, как этот незаметный, но тяжёлый груз начал распростроняться внутри, медленно разъедая его триумф, как кислота. Всё, что казалось ему таким героическим и торжественным, вдруг приобрело иной оттенок. Его душа оказалась вывернутой. То, что он видел как победу, теперь стало казаться пустым актом, от которого остался лишь привкус горечи на губах. Чувство удовлетворения таяло, оставляя вместо себя неприятное осознание того, что, возможно, он проиграл гораздо больше, чем приобрёл.       Леонардо резко вдохнул, словно наткнулся на что-то острое в памяти. Мысль, неожиданная и пугающая, вспыхнула в сознании. Образ его матери — призрачный, давно забытый, вдруг появился в разуме, пробуждая в нём непонятное и незнакомое беспокойство.       Он замер. Сигарета в его руке уже почти дотлела, оставляя едва заметный след пепла на пальцах. Он всматривался в пространство перед собой, но видел лишь тени прошлого. Воспоминания, которые он старался похоронить глубоко внутри, вдруг начали выплывать на поверхность.       «Почему я вдруг о ней вспомнил?» — эта мысль била в голове, снова и снова, словно требовала немедленного ответа. Его мать — женщина, о которой он старался не думать, не говорить, не вспоминать. Она была его болью, его слабостью, которую он предпочёл забыть.

Как она это сделала с ним.

      Но сейчас её образ всплыл из тёмных уголков памяти, как нежданный гость, стучащий в дверь, которую он давно закрыл на амбарный замок.       «Я не вспоминал её столько лет… Почему именно сейчас?» — продолжал он спрашивать себя, чувствуя, как в груди поднимается неприятное давление. Её образ не уходил, а лишь становился ярче, отчего внутри разрасталось чувство тревоги. Леонардо почувствовал, как его руки начали чуть подрагивать, а сердце — учащённо биться. Это было так нелогично, непонятно и… настораживающе.       «Почему именно она и сейчас? Дьявол, что вообще происходит в моей голове?» — Леонардо потёр лицо рукой. Он задавал себе вопросы, но ответы на них не приходили. Вместо них в душе начала расползаться тьма, окутывая его в состояние невыразимого беспокойства. Леонардо старался глубже дышать, пытаясь вернуть себе самообладание, но мысли продолжали ускользать в направлении, от которого он бежал всю свою осознанную жизнь. Впервые за очень долгое время он столкнулся с чем-то, что не мог контролировать.       Леонардо стремительно выдохнул, пытаясь выбросить из себя все тревожные мысли, которые завладели разумом и душой. Он не мог позволить себе застрять в этом омуте раздумий. Мать и всё, что с ней связано, должно было остаться в прошлом, где всему этому и было одно-единственное верное место. Сейчас нужно было сосредоточиться на настоящем, на делах, которые он мог контролировать.       Напрягая желваки, Леонардо стремительно отложил сигарету и потянулся за телефоном. Он быстро нашёл номер Ли и нажал на кнопку вызова. Пока телефон гудел в ожидании ответа, он старался выровнять дыхание, вернуть себе чувство контроля и уверенности.       — Ли, — произнёс он, как только на другом конце линии раздался знакомый голос. — Как там у нас дела? Есть какие-то новости? Всё в порядке?       — Всё в порядке, господин, — отозвался Ли спокойным и уверенным тоном, который всегда помогал Леонардо почувствовать, что дела в надёжных руках. — Никаких проблем на данный момент. Мы уже разместили новых девочек, их готовят.       Леонардо закрыл глаза и кивнул, хоть Ли и не мог этого видеть. Его голос прозвучал так, как нужно — уверенно и спокойно. Всё шло по плану, никаких сюрпризов. Это давало Леонардо чувство стабильности, в котором он так остро нуждался в этот момент.       — Хорошо, — ответил он, стараясь не показывать, как сильно нуждается в этом успокоении. — Держи в курсе, и убедись, что всё под контролем. Не хочу никаких накладок.       — Конечно, — заверил помощник. — Я прослежу за всем лично.       — Отлично, — сказал Леонардо, чувствуя, как тревога постепенно отступает. — Тогда на этом всё. Я свяжусь с тобой позже.       — Жду вашего звонка, — спокойно ответил Ли.       Леонардо, завершив разговор, поднялся с усталым вздохом. Он чувствовал, как накопленная усталость разливалась по телу тяжёлой придавливающей волной. Взяв свои вещи, он быстро осмотрел номер, убеждаясь, что ничего не забыл, и направился к выходу. В голове вертелась одна мысль: он просто устал. Всё, что с ним происходило — все эти странные, неуютные чувства, тревожные мысли — всё это казалось ему просто результатом крайнего переутомления. Ему просто нужно было выспаться, забыться во сне, чтобы наутро всё стало проще и яснее.       Когда он сел в машину и она плавно тронулась с места, Леонардо откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и постарался не думать ни о чём, кроме того, как доберётся до дома и отправится в постель. От мыслей про Чонгука не осталось даже и намёка. Усталость больше разума, чем тела, окутала его плотной пеленой, мешая сосредоточиться на чём-либо. Он ощущал, как всё его существо тянет к покою и забытью.       Леонардо едва миновал порог, как направился в спальню, не раздеваясь и даже не думая о чём-либо другом. Он упал на кровать, и мягкие простыни тут же обволокли его, унося в долгожданный сон.       …       Мужчина приоткрыл глаза и инстинктивно потянулся к часам на прикроватной тумбочке. Он был поражён, увидев, что стрелки показывали уже далеко за полдень. Он проспал более двенадцати часов, что было для него крайне необычным.       Но уже прежде, чем он успел обдумать это, его пронзила знакомая боль. Головная боль — острая, мучительная, как будто что-то тяжёлое сдавливало его виски и череп изнутри. Леонардо стиснул зубы, пытаясь игнорировать пульсацию, но с каждой минутой боль становилась всё более невыносимой. Она напомнила ему ту же самую боль, что настигла его после разговора с Тэхёном в ресторане.       Леонардо внезапно показалось, что эта головная боль состоит из мыслей о матери, Чонгуке, Тэхёне, обиде, отце и удовлетворения — всё перемешалось в голове, образуя причудливую паутину. Он поднялся с кровати, чувствуя, как земля под ногами слегка покачнулась, и направился к ванной, надеясь, что холодная вода поможет ему избавиться от этого ощущения. Но даже ледяные струи воды, стекая по лицу, не могли унять этой внутренней тревоги, которая постепенно захватывала разум.       Теряя терпение и сдержанность к самому себе, Леонардо поспешил к аптечке. Обычно одна таблетка быстро справлялась с головной болью, но на этот раз он не был в этом уверен. Что-то подсказывало ему, что боль, которую он испытывал, была глубже и сложнее. Он высыпал несколько таблеток на ладонь и, не раздумывая, принял двойную дозу. Ощущение острого дискомфорта и слабости не давало ему покоя. Он ждал, когда таблетки начнут действовать, убеждая себя, что всё скоро пройдёт, что боль отступит и вернётся привычное спокойствие.       Но даже принятая двойная доза лекарства не сразу принесла облегчение. Леонардо чувствовал, как внутри что-то продолжало медленно нарастать, не давая ему полностью расслабиться. Казалось, что привычные методы уже не работали, и это только усиливало его беспокойство. Стараясь не зацикливаться на этих мыслях, он отправился в гостиную, надеясь, что отвлечёт себя чем-то, будь то работа или чтение. Но даже в моменты, когда он пытался отвлечься, отголоски странных мыслей и тревожного состояния вновь возвращались, как тени, не позволяя ему полностью уйти от самого себя.       Леонардо осознавал, что головная боль, которая постепенно утихала, оставляла после себя не облегчение, а неприятное, тягучее ощущение. Эти мысли, находящиеся на заднем плане сознания, были неуловимыми, но они не отпускали. Они кружили вокруг, но не давая ни одного конкретного образа.       Весь день Леонардо пытался занять себя делами, переключая внимание на работу, пытаясь сфокусироваться на обычных задачах, но он не мог избавиться от гнетущего ощущения, что что-то не так. Он чувствовал себя настороженным, как будто ждал, что вот-вот что-то случится. Он несколько раз пытался сосредоточиться на этих мыслях, пытаясь вычленить что-то конкретное, но каждый раз они ускользали, оставляя только тяжёлый осадок и чувство упущенности, как если бы он забыл о чём-то важном, но никак не мог вспомнить, что это было. И чем больше он пытался понять их, тем сильнее чувствовал, что находится на грани чего-то, что ещё не до конца осознал, но что уже начинало пугать.       К обеду головная боль вернулась с тихой, но неумолимой настойчивостью. Она начиналась как далёкий, едва уловимый шум, едва ощущаемое давление в висках, постепенно усиливаясь. Леонардо чувствовал, как боль, подобно опытному хищнику, подбирается всё ближе, всё глубже проникая в сознание. К вечеру боль стала невыносимой. Две двойные дозы обезболивающего, которые он уже принял, не дали никакого эффекта, кроме чувства отчаяния. Голова казалась готовой разорваться. Когда стало ясно, что боль не утихает, а, напротив, только усиливается, Леонардо решил обратиться к тому, что раньше всегда работало безотказно — к алкоголю. Вино, виски, что угодно, лишь бы заглушить этот постоянный, мучительный шум в голове, эту непроходящую тревогу, расползающуюся внутри, как капли жира по шёлку.       Он будто приготовился к ритуалу — достал бутылку виски, которую хранил для особых случаев. Налив себе бокал, осушил его одним глотком, почувствовав, как обжигающая жидкость скатывается по горлу, пробуждая в нём надежду на облегчение. Он ждал, когда горячая волна алкоголя растечётся по телу, ослабляя хватку боли, погружая его в привычное состояние искусственного покоя. Но вместо мгновенного облегчения, к которому он привык, в голове всё ещё продолжался этот нестерпимый гул. Леонардо налил ещё один бокал, не заботясь об объёме налитого, снова выпил, в этот раз медленнее, позволяя вкусу крепкого виски задержаться на языке, но и этот бокал не дал желаемого эффекта. Боль, хоть и слегка притупилась, продолжала своё мучительное существование, как невидимый враг, которого не удавалось победить.       Леонардо чувствовал, как медленно теряет контроль над собой, как алкоголь наполняет его тело, но не приносит утешения. Ощущение тяжёлого, мутного беспокойства оставалось, и даже усиливалось с каждым новым глотком, который он делал. В конце концов, он понял, что ни одна доза алкоголя не избавит его от этого странного состояния. Но остановиться уже не мог. Чем больше он пил, тем яснее выделялись две назойливые мысли. Первая, наиболее очевидная и мучительная — это воспоминание о проведённой ночи с Чонгуком. Почему-то душа зацепилась за этот момент. Это воспоминание всплывало снова и снова, как отрывки из фильма, где Леонардо был и главным героем, и зрителем одновременно. Но с каждым новым бокалом, с каждым глотком обжигающего алкоголя, эта мысль становилась менее чёткой, словно её место в сознании занимало что-то другое.       Вторая мысль, ещё более загадочная и необъяснимая, чем первая, начала пробиваться сквозь пелену алкогольного опьянения. Это была мысль о матери. Казалось бы, человек, которого он едва помнил, которого практически не знал, вдруг стал занимать всё больше и больше места в затуманенном сознании. Сначала это было лишь слабое, почти незаметное напоминание, смутный образ из прошлого, но с каждым новым бокалом виски этот образ становился всё отчётливее.       Леонардо изо всех сил старался удержаться на мысли о Чонгуке, снова и снова возвращая себя к воспоминаниям о проведённой ночи. Но его усилия были тщетными. Мысль о матери вытесняла всё остальное. Она нависала над ним, вторгаясь в каждый уголок сознания. Леонардо пытался понять, почему именно сейчас его посещают эти мысли, почему образ матери вдруг стал таким настойчивым. Но никаких объяснений он найти не мог.       …       В тот вечер Леонардо напился до бесчувствия, отчаянно пытаясь заглушить все докучающие мысли. Алкоголь, который раньше приносил облегчение, теперь становился единственным спасением от навязчивых образов. Он пил с целью, чтобы убить в себе всё — и мысли, и эмоции, и тревогу. Но на следующее утро, едва проснувшись, он понял, что не добился ничего, кроме жуткого похмелья. Головная боль, до этого преследовавшая его, теперь вернулась с новой силой, сопровождаемая мучительным ощущением тяжести в голове и во всём теле.       Но даже это не остановило Леонардо. Он решил, что если продолжит пить, то сможет наконец выжечь из своего сознания те назойливые мысли, которые преследовали его с момента, когда он впервые вспомнил о матери. Он верил, что алкоголь поможет ему заглушить то, что он даже не мог назвать воспоминаниями.       Он продолжал пить, день за днём, погружаясь всё глубже в алкогольное забвение.       К концу недели, проведённой в беспросветном пьянстве, Леонардо чувствовал, что его тело и сознание находятся на грани разрушения. Мысли о матери не только не ушли, но стали ещё более навязчивыми, пропитывая собой каждый его трезвый миг между запоями. Они стали его постоянными спутниками, вытеснив всё остальное.       Леонардо осознавал, что его попытки справиться с этим при помощи алкоголя были тщетными. Алкоголь больше не давал ему никакого облегчения, напротив, он лишь усугублял его состояние, как физическое, так и ментальное. Он чувствовал себя полностью разрушенным, обессиленным, раздавленным под весом мыслей и чувством вины, которое он не мог объяснить. Каждое утро он просыпался с мыслью о том, что не выдержит ещё одного дня в таком состоянии, но потом снова тянулся к бутылке, надеясь на спасение, которое так и не приходило.       Он уже был готов на абсолютно всё, лишь бы спастись от этого состояния.       …       Леонардо дрожащей рукой держал телефон, словно от этого зависела его жизнь. Он набрал номер, который не набирал уже долгие годы. Слишком долгие годы. Он даже не был уверен, что этот номер всё ещё на связи. Вызывающие гудки тянулись мучительно долго, и он почти был готов сбросить вызов, как вдруг в трубке раздался женский голос, который изменило время почти до неузнаваемости.       — Sì, ti ascolto.       Она замолчала, и в трубке послышалось легкое дыхание, будто она пыталась понять, кто же ей звонит. С небольшой паузой, но с заметным беспокойством она спросила:       — Chi è questo?       Леонардо замер, не в силах сразу найти слова. Он не был готов, что кто-то ответит, а тем более она. Он глубоко вдохнул, стараясь успокоить сбившееся дыхание. Наконец, собравшись с мыслями, он произнес мягким и уважительным тоном:       — Signora Maria, sono Leonardo, il vostro ex allievo.       На другом конце линии было тягостное молчание. Казалось, что женщина пытается понять услышанное, поверить в это. Её как будто посетил призрак прошлого. Наконец, голос Марии, когда она заговорила снова, был мягким, но немного настороженным:       — Signor Leonardo… sono passati tanti anni. Come sta?.. Spero che stia bene.       Леонардо закрыл глаза, почувствовав, как сердце сжалось от уже как будто незнакомых ему чувств. От услышанного голоса внезапно захотелось уродливо разрыдать и сжаться комочком. Он знал, что путь, который он собирался пройти, будет болезненным, но он чувствовал, что у него нет другого выбора. Всё, что он так долго подавлял в себе, теперь с необъяснимой силой рвалось на поверхность, угрожая поглотить его целиком.       — Tanti anni… — едва слышно повторила Мария, больше самой себе.       — Sí, Signora, sto bene. Come sta Lei? Come va la Sua salute?       В ответ снова послышался рваный вздох и тихий всхлип, который старались скрыть. Но даже в этом Леонардо услышал что-то теплое, почти …родное. Что-то такое, чего он не чувствовал уже очень давно.       — Entro la norma di età …Leonardo… — улыбнулась женщина.       — Sí , — улыбнулся мужчина.       — Ma credo che Lei non abbia chiamato per trovare la risposta a questa domanda. Signore, come posso aiutarLa? Ha bisogno di aiuto da parte mia? — Леонардо не видел, но был уверен, что Мария сейчас вытирала глаза носовым платком, который всегда был при ней. В детстве ему это казалось такой глупостью.       — Signora… — Леонардо не хватило сил и мужества спросить сходу то, что жалило сознание, он громко сглотнул.       — Sì, mio ​​caro… — мягко, по-матерински произнесла женщина, но тут же отдёрнула саму себя. — Mi dispiace, Signore, è tutta colpa dell'età, diamo la colpa a essa per la mia sfrenata sentimentalità e le libertà nell'etichetta. — Она продолжала плавно, но голос её был пропитан живой и горестной тоской по звонившему. Она говорила с мужчиной, как с родным сыном, которого у неё жестоко отобрали двадцать три года назад — трепетно, с любовью, с замиранием души, не веря, что слышит …его. Своего.       — Signora… — Леонардо собрался с силой. — Mi parli di… quella donna… mia madre. — Но как только он произнёс свою просьбу, ему показалось, что его губы и язык стали покалывать несчётное количество иголок.       Тишина. Леонардо даже убрал телефон от уха, чтобы проверить связь.       — Signora…       Мария снова вздохнула, но сейчас это звучало как облегчение.       — In effetti, negli ultimi anni ho voluto trovarLa, entrare in contatto con Lei in qualche modo… Ma… — Женщина будто грустно улыбнулась. — Ah, questo ridicolo 'ma'… Ma ora sono già troppo vecchia per avere paura di qualcosa o di qualcuno.       Леонардо крепче сжал телефон, понимая, что его жизнь сейчас разделится на «до и после».       Разговор с Марией, начавшийся с осторожности и недоверия, перерос в нечто гораздо глубокое и эмоционально насыщенное, чем он даже мог себе представить. Прошло больше двух часов с того момента, как они начали говорить, и за это время оба пережили гамму чувств, которые невозможно было передать словами.       Сначала голос Марии был ровным, немного отстранённым, но постепенно, когда они стали погружаться в прошлое, в воспоминания, в те ситуации, которые так долго прятались в уголках их душ и памяти обоих, тон изменился. В каждом слове, каждом вздохе ощущалась боль. Слова Марии резали его ледяными лезвиями, открывая раны, которые он думал, что давно затянулись. Но одновременно с болью он чувствовал и что-то другое — облегчение, или даже… освобождение.       Мария не смогла сдержать слёз. Её голос дрожал, когда она вспоминала моменты, которые, пыталась забыть долгие годы. Каждый раз, когда она говорила о его матери, в её голосе звучала глубокая привязанность, ведь она вспоминала не просто женщину, которую знала, а близкого друга, родного человека, с которой прошла через самые темные и светлые моменты.       — Se solo avessimo parlato prima… — прошептала Мария сквозь слёзы.       И Леонардо был согласен с этим. Если бы этот разговор состоялся раньше, их судьбы сложились бы иначе. Судьбы многих сложились бы иначе.

Её судьба сложилась бы иначе.

      Когда разговор подходил к концу, оба уже едва могли говорить от слёз, которые лились не переставая. Но эти слёзы были не только от боли, но и от какого-то непостижимого чувства освобождения.       — Appena avrò risolto tutte le questioni, verrò sicuramente da voi. Prendetevi cura di voi. — уверенно прощался Леонардо.       — Va bene, mio caro. Ti aspetterò.       Леонардо слегка улыбнулся, и это отразилось в его голосе:       — Arrivederci. A presto.

Jessie Ware — Hearts

      Он сбросил вызов, и затем, осторожным движением, положил телефон рядом с собой на диван. В комнате была тишина. Но затем все эмоции, которые он сдерживал в течение разговора, прорвались наружу. Леонардо был уже не в силах сдерживать свои чувства, взвыл.       Ощущая тяжесть в груди, да и вообще во всём теле, вперемешку с нестерпимой болью от состоявшегося разговора, долго сидел на диване, пытаясь взять себя в руки. Однако спустя двадцать минут, он понял, что не сможет просто так сидеть в четырёх стенах. Ему нужно было что-то сделать, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами.       Он поднялся, взял телефон, ключи от машины и направился к парковке. Сердце билось так мучительно — каждый удар отдавался нестерпимой болью в голову. Он сел за руль, вбил в навигатор адрес городского кладбища и, не задумываясь, выехал. Когда мужчина подъехал к месту назначения, в его душе царил полнейший хаос. Мысли путались, а детские воспоминания, мрачными тенями, мелькали перед глазами. Он вышел из машины, чувствуя, как ноги подкашиваются от напряжения. С трудом сглотнув, он огляделся, ища кого-то, кто мог бы ему помочь.       Войдя в небольшое построение, он заметил пожилого мужчину, который возился с записями за столом. Леонардо подошел к нему, стараясь скрыть волнение в голосе.       — Добрый день, мне нужна ваша помощь, — начал он, с трудом удерживая голос от дрожи. — Мне нужно найти одну могилу. Мне сказали, что она тут.       Мужчина поднял голову и внимательно посмотрел на Леонардо, чувствуя его внутреннюю тревогу. Он кивнул и спокойно спросил.       — Добрый и вам. Имя есть? Или какая-то другая информация?       Леонардо замер, но затем, собрав все силы, выдавил из себя:       — Юн Хисон. Дата рождения… — Леонардо облизал губы и тут же сильно прикусил нижнюю, чтобы не поддаться слезам.       Мужчина пробежался взглядом по записям и спустя несколько мгновений нашёл нужную информацию.       — Двадцатое октября?..       — Да.       — Я вас проведу, — сказал он с пониманием в голосе.       Леонардо молча кивнул и последовал за мужчиной, который уверенно двигался по дорожкам между могилами. С каждым шагом Леонардо чувствовал, как его душа съёживается всё сильнее. Сердце тяжело билось, а в голове вновь и вновь звучал разговор с Марией.       Прошло несколько минут, и вот они остановились перед небольшой, очень скромной могилой. Мужчина, словно чувствуя, что слова сейчас излишни, слегка кивнул Леонардо и тихо сказал:       — Вот она. Я оставлю вас наедине.       Леонардо кивнул в ответ. Он не мог произнести ни слова. Присел на корточки перед могилой. Надгробие было простым, ничем не выделяющимся на фоне других. На нём было выгравировано имя, которое он едва помнил, но которое теперь отзывалось в его сердце болезненными ударами: Юн Хисон.       Наконец, собравшись с мыслями и ощущая, как от волнения пересохло в горле, он осторожно протянул руку к холодному камню, боясь, что прикосновение к нему разрушит хрупкий мир, который он едва начал восстанавливать в своей душе. Пальцы дрожали, когда он едва коснулся надгробия, словно от этого прикосновения зависела вся его жизнь.       — Здравствуй, мама, — шепча, произнёс он, будто боялся нарушить тишину кладбища. Будто боялся нарушить её покой.       Эти слова дались ему с огромным трудом. Он уже не помнил её голоса, её лица, не мог сказать, каким был её запах. Но сейчас, перед могилой, он вдруг почувствовал, что эта незнакомая женщина была для него всем. И этот внезапно осознанный факт больно ударил по нему, заставив внутренне содрогнуться.       — Я… — начал он, но слова никак не шли. Он сделал глубокий вдох, пытаясь справиться с эмоциями. — Я так долго не приходил. Я даже не знал, что ты вернулась в Сеул… Я… я, оказывается, ничего не знал... — Леонардо почувствовал, как снова потекли слёзы. Он сел на землю, опустив голову, и снова провёл рукой по камню.       — Я даже не знаю, с чего начать, мам, — продолжил он, чувствуя, как боль разрывает его. — Так много лет я не думал о тебе… Не хотел думать, запрещал, наверное, потому что это было слишком больно. Я… я же думал… Я верил, что ты…       Он замолчал, не в силах продолжать. Он лишь давился слезами. Леонардо пытался подобрать слова, чтобы выразить всё, что скопилось внутри, но это оказалось слишком сложно. Перед ним стоял безмолвный памятник, но внутри него, словно из ниоткуда, раздавался голос матери, который он не мог вспомнить, но который теперь казался ему таким знакомым, таким родным.       — Я хотел бы рассказать тебе о своей жизни… — начал он снова, но тут же осёкся, понимая, насколько его жизнь тёмна. — Но я не знаю, с чего начать. Сколько всего я сделал… — Его голос снова сорвался, и Леонардо заплакал в новом приступе.       Он сидел перед могилой, разговаривая с мамой, как с живым человеком, рассказывая ей обо всём с того момента, как он видел её в последний раз.       — Прости меня, мама… я никудышный сын, — сказал он наконец, опустив лицо в ладони. — Мария всё рассказала сегодня… Теперь я знаю правду. Прости меня, мам… Прости, что я ничего не знал тогда, даже не подозревал… — его голос дрожал, слова прорывались наружу с таким усилием сквозь слёзы, будто каждое из них отрывали от его души кусочек, оставляя кровоточащие раны. — Прости, что я верил ему… Но теперь я знаю, с каким монстром мы были связаны судьбой.       Леонардо сидел на земле, склонившись над могилой. Его тело сотрясалось от слёз. В этих рыданиях слышался крик маленького зверёныша, затравленного и напуганного, сидящего около бездыханного тела своей матери, которая его защищала до последнего. Он рыдал так, как не рыдал с детства, когда ещё был слишком мал, чтобы понимать всю жестокость мира, в котором ему предстояло выживать.       Время потеряло для него всякое значение. Леонардо не знал, сколько прошло минут или часов. Он просто сидел на земле, опираясь на холодный камень, и разговаривал с матерью. Наконец, когда ему показалось, что уже больше нечего сказать, он сделал глубокий вдох, вытер слёзы и посмотрел на скромное надгробие.       — Мам, я тебе обещаю… — прошептал он, чувствуя, как слова срываются с губ с небывалой уверенностью. — Я тебе обещаю.       Он поднялся, чувствуя, как тело стало невероятно тяжёлым. Он будто ощутил на своих плечах груз всех своих грехов и сожалений. Он ещё раз посмотрел на надгробие, пытаясь запомнить каждую деталь, каждую черту этого скромного памятника, как будто это могло дать ему силы для выполнения данного обещания.       — Я тебе обещаю, — повторил он ещё раз, прежде чем отвернуться и медленно пойти прочь.       Леонардо шёл по узкой дорожке кладбища, не имея ни одной мысли в голове. Когда он, наконец, дошёл до своей машины, его руки дрожали, он едва смог открыть дверь. Сев за руль, он закрыл глаза, пытаясь успокоиться, собрать воедино разорванные на куски мысли и чувства. Он провёл ладонями по лицу, вытирая последние слёзы, но следы их всё ещё оставались на коже.       Его дыхание было прерывистым, и он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь вернуть себе хотя бы толику контроля. Эти вдохи и выдохи были словно попыткой очистить душу от боли, хотя бы на мгновение почувствовать себя вновь собранным. Затем он включил навигатор, его пальцы замерли на экране, прежде чем он набрал адрес, который теперь казался ему единственно правильным. Это был адрес человека, который был единственный в силах собрать его душу и мысли воедино.       Леонардо крепче сжал руль, и медленно тронулся с места. Но проехав всего несколько десятков метров от кладбища, он ощутил, как тяжесть мыслей, которая давила на сознание, начала расползаться, создавая внутри удушающую панику. Его руки, крепко державшие руль, стали подрагивать, и вдруг, как будто кто-то дернул за невидимую нить, он резко свернул на обочину дороги. Машина остановилась, едва не коснувшись колесами бордюра тротуара, и Леонардо, тяжело дыша, уставился в лобовое стекло, не видя ничего перед собой. Внутри него бушевало что-то, что он не мог контролировать. Его разум метался между недавними событиями, эмоциями и воспоминаниями, словно бешеный зверь, загнанный в ловушку.       — Что за бред? — голос дрожал от смеси гнева и страха. — Я сошёл с ума?       Он сжал голову руками, пытаясь привести себя в порядок, но внутренний голос не умолкал.       — Что я делаю? Я вообще в своём уме?! — И тут же в оправдание только губами пробормотал: — Но ему хватило всего пяти минут, чтобы всё понять…       …       На следующий день Леонардо проснулся с тяжестью в голове и сердце. Он был переполнен мучительными мыслями. Казалось, что даже во сне его преследовала одна навязчивая идея, которая не отпускала, словно цепкие когти, вцепившиеся в сознание. После скудного завтрака, который не принес никакого насыщения и вкуса, Леонардо понял, что эта мысль настолько глубоко проникла в его разум, что ему необходимо действовать. Она разъедала его изнутри, словно коррозия, пожирая остатки душевного покоя.       Он понимал, что решить всё может только одно — встреча с Тэхёном. Профессор был единственным, кто мог помочь ему разобраться в этом хаосе чувств и эмоций, которые бурлили внутри. Так чувствовал Леонардо. Но даже осознавая это, он понимал, что его шансы на такую встречу были нереальны. Он знал, что после всего, что произошло, Тэхён не только откажется разговаривать с ним, но и не подпустит его к себе даже на пушечный выстрел.       Леонардо попытался мысленно проиграть различные сценарии, в которых он мог бы убедить Тэхёна встретиться с ним. Но каждый из них казался обречённым на провал ещё до того, как он начинал его воображать. Тем не менее, мысль о том, что только Тэхён мог дать ответы на его терзания, не давала Леонардо покоя. С каждой минутой это убеждение становилось всё сильнее, и он осознавал, что ему придётся действовать решительно, даже если ради этого нужно будет рисковать всем. Но как именно подойти к этому — оставалось загадкой.       Решив пойти проверенным путём, Леонардо сосредоточился на поиске слабых точек Тэхёна. Его аналитический ум, натренированный на выстраивание сложных стратегий, мгновенно начал работать. Он знал, что если хочет приблизиться к Тэхёну, ему нужно найти способ, который бы позволил ему не просто прорваться через защитные стены, но и сделать это так, чтобы Тэхён был вынужден обратиться к нему за помощью.       Едва начав копать в направлении Семьи и бизнеса Тэхёна, Леонардо быстро обнаружил уязвимое место — аукционы искусства. В течение последнего года аукционы, которые были источником не только дохода, но и гордости для Тэхёна, начали испытывать серьёзные трудности. Но самым шокирующим для Леонардо оказалось то, когда он узнал, кто стоял за этими проблемами. Источник угрозы оказался не просто конкурентом или недоброжелателем, а кем-то, кто стремился уничтожить не только бизнес Тэхёна, но и самого Тэхёна. Эта угроза была гораздо более серьезной, чем финансовый крах — речь шла о жизни Тэхёна.       …       Леонардо крепко сжал руль машины, пока его мысли кипели, словно штормовое море. Он знал, что обладает всей необходимой информацией, чтобы заставить Тэхёна не просто выслушать его, но и увидеть в нём единственную надежду на спасение. Однако этот шаг был настолько рискованным, что он не мог позволить себе даже малейшей ошибки.       Когда он приехал к дому Тэхёна и остановился на подземной парковке, внутри разгорелась борьба. Он не спешил выходить из машины. Ощущение тревоги и сомнений заполнило его сознание. Он сидел неподвижно, устремив взгляд на папку с документами, лежащую рядом на пассажирском сиденье. Эта папка содержала ключ к спасению Тэхёна, но она же была и его доводом — тем, которое он мог использовать, чтобы оказать давление и получить нужное ему — помощь.       Выдохнув, Леонардо осознал, что дальше медлить нельзя. Он взял папку в руки и вышел из машины. Его шаги звучно раздавались в пустом пространстве парковки, когда он направился к лифт. Но прежде чем он успел дойти до него, что-то привлекло его внимание — звук двигателя, который внезапно усилился.       Оглянувшись, Леонардо увидел, как чёрный автомобиль на полной скорости летел в его сторону. Времени на размышления не было — инстинкты заставили его резко отскочить в сторону. Машина пронеслась мимо, буквально в сантиметрах от его тела, он даже почувствовал порыв воздуха от скорости. Сердце бешено заколотилось, а пальцы вцепились в папку ещё сильнее. Машина резко затормозила и, только замедлившись, свернула в сторону, в один из проходов парковки. Леонардо остался стоять на месте, пытаясь осознать произошедшее. Это не было случайностью. Это была попытка. Но кто-то в последний момент решил, что ещё рано ему умирать.       Едва успев отскочить в сторону, когда машина, почти сбила Леонардо, дверь машины резко открылась, и оттуда выскочил Тэхён. Лицо его было искажено яростью, глаза горели безумным огнём ада. Леонардо не успел даже отреагировать, как Тэхён, разъярённым зверем, набросился на него.       Первый удар был сокрушительным — кулак Тэхёна врезался в лицо Леонардо с такой силой, что он потерял равновесие и рухнул на асфальт. Боль от удара, казалось, взорвалась в его голове, но он не успел даже осознать это, как на него посыпались новые удары. Тэхён бил его с бешенством, которое только накапливалось внутри него все эти дни. Каждый удар был точным, целенаправленным, несущим за собой смертрельную ярость.

Желание убить.

      Леонардо даже не пытался отвечать, он лишь слабо защищался. Он пытался подняться, но Тэхён снова и снова сбивал его с ног, безжалостно вгоняя кулаки в его лицо и тело. Каждое движение, каждое соприкосновение кулака Тэхёна с телом Леонардо отзывались глухим стуком, словно удары молота по наковальне.       Кровь брызнула из разбитого носа Леонардо, окрасив его лицо алыми пятнами. Но Тэхён не останавливался. Силой, за пределами обычных человеческих возможностей, он вновь и вновь опрокидывал Леонардо на асфальт, выбивая из него дыхание, разбивая лицо в кровавую маску. Леонардо чувствовал, как его сознание начинает тускнеть, как перед глазами мелькают чёрные пятна.       С самого начала этого ожесточённого боя, охрана Леонардо выскочила из их машины, пытаясь вмешаться. Однако он, каким-то чудом всё ещё сохраняя контроль над своими действиями, поднял руку, останавливая их. В тот же момент охрана Тэхёна тоже бросилась к ним, но сам Тэхён, не оборачиваясь, рыком тигра пронзил воздух приказом своей охране:       — Стоять!       Все замерли на месте. Охрана Тэхёна и Леонардо, застыла словно статуи. А тем временем Тэхён, воспользовавшись этим моментом, снова врезался кулаком в челюсть недруга. Леонардо показалось, как его зубы хрустнули под мощным ударом, и кровь хлынула в рот, наполняя его вкусом железа.       Сила удара была такой, что Леонардо упал на колени, тяжело дыша, едва удерживая сознание. Но Тэхён не собирался останавливаться. Он поднял Леонардо за ворот рубашки, и не давая тому времени прийти в себя, с ненавистью, которой тот не видел никогда в жизни, снова и снова врезался в тело. Каждое движение было резким и яростным.       Леонардо чувствовал, как всё вокруг превращается в хаос, как всё его тело пульсирует от боли. Он пытался сопротивляться, но каждый его жест был словно замедлен, словно он уже был побеждён до того, как смог начать борьбу.       Но даже в этом кровавом месиве, среди этих ожесточённых ударов, в какой-то момент он встретился взглядом с Тэхёном. В этих глазах, полных ярости и ненависти, Леонардо уловил тень чего-то другого. Тень чего-то человечного. Он увидел взгляд человека, чья душа погибала от боли, которую причинил именно сам Леонадро.       — Те-бя… — выдавил Леонардо, — хотят подставить… и убить.       С трудом проговорив слова, он обмяк в руках Тэхёна, потеряв сознание.