Госпиталь для душ

      — Для чего это все?       — Хм?       В комнате хоть глаз выколи. Он находится практически интуитивно, наощупь — острые колени оголены, как и нервы у обоих. Отчего-то именно в эту полночь хочется сдаться сильнее всего.       — Все это, для чего оно? Для чего люди летают в космос, для чего ныряют на дно, для чего разбирают на кирпичи даже то, что разбирать не стоит? Разве не легче расслабиться и… ну, плыть по течению — так говорят?       Они лежат валетом на вываленном на пол полосатом сине-белом матрасе. Фред даже не помещается на нем полностью: длинные тонкие, как ветки молодой рябины, высаженной в Дальнем саду у мадам Стебль, ноги свешиваются с края, проводами путаясь одна с другой. Время от времени Гермиона, поддаваясь неопределенному шаловливому порыву, щекочет Фреду икры, основания пяток, впадинку у бедра — словом, каждый открытый участок, до которого получается дотянуться. А еще невольно ведет счет вызываемым у него мурашкам.       Это незамысловатое занятие увлекает поразительно сильно, и она не торопится прерваться, надеясь, что Фред отвлечется, забудется или уснет, однако тот откашливается, потягивается и невесомо гладит ее талию, всячески демонстрируя заинтересованность в разговоре. Она издает какой-то невнятный звук, напоминающий нечто среднее между иканием и кваканьем, и с неохотой отвечает:       — Хотят выяснить, как устроен мир. Наверное.       — Но для чего? Неужели им больше делать нечего?       Кто ж их разберет?       — Почему ты вообще спрашиваешь?       Она чувствует его горячее дыхание у себя в ступнях; и вдруг громом среди ясного неба — рельефность родных насмешливых губ (а она, если спросите, убеждена, что и теперь он улыбается).       — Я беседовал с мистером Люпином в обед, он позвал меня на вечерний чай к себе в кабинет. Там он показывал мне свои книги и дал одну из них почитать, — Фред небрежно взмахивает рукой в сторону шкафа, — вон ту, с желтой обложкой. В ней описываются разные научные достижения, рассказывается и про самолеты, и про лекарства, и про звезды. Про все, в общем.       — Тебе она понравилась?       — Да. Только я все равно не понимаю, зачем изучать Вселенную, когда мы себя самих не знаем? Начинать следует с малого и лишь после переходить к большому. Правило такое, мне папа давным-давно объяснил.       — Нарушать правила бывает весело.       Фред прыскает, очевидно вспоминая, как они бродили на днях по коридорам после отбоя и как их поймал вредный старик-завхоз Филч. Ухо будто бы до сих пор горит.       — Не поспоришь.       Проходит, кажется, целая вечность. В посетившей их уютной тишине Гермиона почти проваливается в сон окончательно, но Фред и не думает отступать:       —Ты когда-нибудь пробовала?..       — Что?       — Разыграть финал.       — В каком смысле?       Он вздыхает с шумом, словно он не Фред никакой, а по меньшей мере Атлант, до скончания веков наказанный непосильной тяжестью небесного свода.       — В прямом. Убить себя не пробовала?       Ее бросает дрожь от одного звучания этих слов. Убить? Убить себя? Нет, она не способна на подобное.       — А ты что, пробовал?.. Ты пробовал? Фред!       Не отзывается.       — Ты знаешь, что такое рай? Я у многих интересовался — каждый хочет попасть в рай, но никто не хочет умирать. Но ведь иначе нельзя.       Она выскальзывает из тисков его объятий, сползает с матраса и повторно укладывается рядом, но теперь лицом к лицу.       — Я вот не боюсь смерти, я ее видел тысячу раз. И Джордж делился со мной: она как сон, совсем не больно и быстро. Но про рай он ни слова не сказал.       — Рай — это место, где все счастливы.       — А здесь, здесь мы, по-твоему, несчастливы? Ты несчастлива?       — Счастлива конечно! Сколько себя помню, я всегда желала иметь друга, иметь любовь, и ты подарил мне все-все. И даже больше! Просто я не уверена, может ли этого быть достаточно.       — А противоположность рая, ад? Как думаешь, можно ли привыкнуть к аду?       Нельзя.       Она кивает.       Нежным движением он поправляет выбившуюся из ее плотной косы прядку и целует в висок.       — Нам надо испытать какое-нибудь новое ощущение.       Снизу его облик едва различим, тем не менее внимание выхватывает чуть ли не напрочь залившие радужку глубокие черные дыры, в то время как ладонь на тщедушной (а была ли та крепкой?) груди встречает гулкие учащенные удары. Гермиона приподымается и в сомнении выгибает бровь.       — И что ты предлагаешь? ­      — Давай сбежим.