Болотный огонек

       Он летел над травой, между кустами шиповника и серыми стволами осин, под лапами елей, задевал головки клевера и колоски диких злаков. Бусины ландышей или искры звездчаток вспыхивали на темной земле в его свете, а высоко вверху, на столь же темном небе, подмигивали настоящие звезды — это если выбраться на поляну или болото. Но в лесу деревья смыкались домовиной, и он был единственным светом вокруг. Он был светом, пламенем. Листья и ветки проступали из лесного сумрака вокруг него и сливались с тенями вдали. Черная вода болот поблескивала, когда он носился над ней — он сам поначалу пугался, когда замечал эти блики, но потом привык, понял, что это его отражение, его собственный огонь — он сам. И да, когда-то было начало, он помнил, как возник в мире — или мир возник вокруг него? Темная крыша неба, падают потоки дождя, бьют по листьям осины, листья трепещут, капли проходят сквозь него, и в них мелькает зеленоватый огонь, отражается в воде между кочек и ряски, блестит на мокром граните валуна, там, где мох содран неровными пятнами. Пламенного тогда охватил мелкий, противный страх, и он бросился прочь, полетел, не касаясь земли, воды и травы, кругами, шарахаясь от своих отражений, а листья осины хлопали, гнали его дальше, в чащу леса. Там уже не капало, не шелестело, не блестело, Пламенный освещал лишь путаницу влажных сучьев, слой рыжей хвои на земле да засохший старый гриб. И он замедлил движение. Полетел уже осторожно, с оглядкой, ища — сам не зная, что. Что-то нужно было сделать. Сбежать или остаться? Или понять что-то? Но стоило сосредоточиться на этом чем-то, как оно стало колючим. Начало болеть, обожгло, напугало далеким, еле ощутимым громом. И он пугался, бросался назад и прочь, в траву и заросли, мимо сеток паутины, чешуи листьев, черных от дождя пней, меж белых, почти светящихся берез. Бегство успокаивало. Лес был прекрасен. Он окружал и окутывал шорохами, шелестом, голосами всей мелкой жизни в его глубине. Пламенного тянуло, но куда — не разобрать. Он и не разбирал, летел, поворачивал, замирал на месте, пересекал поляны прямо сквозь стебли цветов. Но потом небо стало светлеть, страшно огромное, если взглянуть с вершины засохшей сосны. Ужас медленно возвращался с этим серым светом, и пламенный упал вниз, назад, и сам не заметил, как очутился у камня с рваным мхом. Чужой свет ослеплял, и Пламенный ушел вглубь своего камня, впал в оцепенение в покое и холоде. Но искра тревоги не погасла и выгнала его вновь наружу, когда небо снаружи снова стемнело. И снова он возвращался в гранит в конце следующей темноты, и снова. Темное время становилось все короче, воздух — все теплее, и Пламенный какое-то время вообще не мог высунуться из убежища. Но тьма и холода взяли свое. Зелень пошла желтыми пятнами, побурела и легла мокрой коркой на землю. Даже сосны и ели помрачнели, хоть и не сбросили хвою. А потом снег накрыл и высветлил все, сгладил все — даже неизбывное беспокойство. Пламенный почти не удалялся от своего камня, вернее, своего сугроба. Мерцал на одном месте, любовался искрами на снегу и инее. Изредка вверху, в темноте, змеились и переливались сполохи такого же призрачного зеленоватого огня. В снежную пору были дни, когда другой, невыносимый небесный свет не появлялся вовсе. Но раз за разом он удлинялся, снег уходил, лес снова окунался в зелень, и тоска-заноза возвращалась. Хуже всего было, когда свет начинал убывать и на мху, меж глянцевых листьев брусники, все чаще поблескивали красные ягоды. Пролетая мимо, Пламенный вздрагивал. На миг ему казалось, что он падает вниз. Тогда он сбегал, но в чаще между резных листьев мелькали брызги костяники, а на болоте расползались лужи клюквы. К счастью, ягоды исчезали. Он даже знал, куда — их собирали люди, когда светло, но изредка задерживались до темноты, и он успевал заметить, как незваные гости спешат обратно, далеко за лес. Люди тоже вызывали тревогу, даже больше, чем ягоды. Но людей легко избегать. В темноте они носили свой огонь или собирались у костра. И ходили громко — все ветки, листья, трава кричали под их ногами. Пламенный успевал улететь, хотя и с неохотой. Иногда он не мог понять, когда страх сильнее — когда он приближается к людям или удаляется от них. Дрожь в сердцевине после таких встреч не проходила долго, не одну ночь. Пламенный хорошо изучил все повадки неба, луны, туч, леса, растений — много раз все они меняли обличье перед ним. Звери и ночные птицы перестали шарахаться, когда он пролетал у них перед носом, отражался в их глазах зеленой искрой. Лишь он не менялся — да, он мог разгореться ярче и даже испепелить пуховые семена ив или кипрея. Мог съежиться до размеров комара, проходить сквозь траву так, что ни одна былинка не дрогнет, или вспышкой гнева на всю неопределенность пустить рыжее пламя по стволу поваленной ольхи. Но тревога и тоска никуда не уходили и не стали яснее, сколько бы он ни кружил по лесам и болотам. *** Они появились внезапно — огни на сосновом косогоре. Две пары круглых, желтых, немигающих огней на тупых мордах… Машин, вспомнил он непонятно откуда, хотя секунду назад не знал, что это такое. Двух маленьких машин, и на спине каждой по человеку. Привычная тревога забилась криком, потянула прочь, привычная тоска взвыла, потянула к людям, и Пламенный задергался над топью, как рой мошкары. Чужой свет полоснул по воздуху, чуть не задев. Люди остановились, рык их машин стих до урчания. — Ты видел? — Произнес один из них. — Это что сейчас было? Голос человека. Не пение птиц или волчий вой. Голос ожег Пламенного, осмысленность слов потрясла его, даже померещилось, что он вот-вот поймет, что его пугает и тянет… Нет, показалось. — Ух ты, круто, болотный огонек! Никогда не видел! — ответил меж тем второй человек. Пламенный возмутился сквозь смятение: болотный огонек? Всего лишь? Вроде все так — он был огнем, он жил на болоте, но внутри огня ныло — «нет, неправильно, не так!» — Это как в сказках, он показывает, где клад? — снова подал голос первый. — Че, глянем? И его машина взревела, разворачиваясь к Пламенному, обложила лучами своих огней. Пламенный попятился, не зная, чего же хочет — приблизиться к чужакам, рассказать им что-то, попросить, сам не зная чего — или кинуться прочь без оглядки. — Дебил! А вдруг там топь? — крикнул второй, но тоже повернул свою машину вниз по склону. Четыре луча совсем смутили Пламенного, он метнулся вбок, назад, прочь — но тут же замер: а сообщить людям что-то? Знать бы, что. Клад, они сказали? Какой клад? Все, что есть у него — огненная сущность да лес, да чернота болота, да огромный мшистый камень (мох уже давно затянул свои раны, и под ним не видно серого гранита). Пламенный сам не заметил, как отлетел почти к самому валуну, а обнаружив, где очутился, чуть не вспыхнул от безотчетного ужаса. Нельзя, нельзя и всё! Нельзя стоять над камнем, нельзя, чтобы человек подходил сзади, что-то приговаривая, плохо будет, страшно, муторно — что? Почему? И вместе с тем Пламенный не мог не вернуться сюда. Так нельзя, но так надо. Все, на что его хватило в борьбе с этой обреченной тягой — сжаться до величины мошки, спрятаться за травой у самой воды, пока человек топал наверху и чертыхался, поскальзываясь на мху. Пламенный слушал голос, пытаясь вспомнить что-то. Нет, надо прогнать чужака! Со зверями и птицами когда-то же срабатывало: вынырнуть с другой стороны камня крохотной искрой, подкрасться близко, чтобы слышать даже дыхание и звяканье застежек. Еще ближе, и вдруг вспыхнуть во всю мощь, чтобы человек вскрикнул, свалился с камня в бочаг, оставляя рваные дорожки на мшистом граните, заорал и тут же замолк — вода же в рот попадает, когда руки молотят по тинистой жиже, но за камень зацепиться сложно, от ила оттолкнуться невозможно, и вода подступает к горлу, как удавка… Пламенный задрожал от человеческого страха и кинулся прочь, навстречу лучам машины, а там уже бежал второй человек, на ходу орал, чтобы первый не суетился. Чуть не столкнувшись с ним, Пламенный отпрянул к железяке и вспыхнул вновь, чтобы человек не трогал его, не пугал неизвестным, но знакомым чем-то. Пусть оставит в покое! Под железной шкурой что-то вскипело и взорвалось — огнем, светом, разлетающимися обломками. Пламенный чуть не погас и долго мигал у тлеющего ростка березы, пока разбросанный взрывом огонь не погас, пока не перестал стонать и скрести мох обгоревшими руками черный, дымящийся силуэт. А в трясине за камнем еще поднимались редкие пузыри. Пламенный медленно облетел свой валун еще раз, по кругу, по другому, более широкому. Движение не успокаивало. И на следующую ночь он вышел из камня в безотчетной тревоге, которая тут же стала обоснованной. Кто-то побывал на его болоте во время яркого света. Кто-то оставил колею в траве и на глине косогора. Кто-то убрал железяки — и целую, и обгоревшую, и обугленное тело. Кто-то разбередил болото, и тина уже подсыхала на мхах. Кто-то был здесь. Пламенный скрутился узлом от отвращения, будто это в его нутре шарились чужие руки. И страх — страх пульсировал с удвоенной силой. Что они искали? Вдруг то же, что и он? И что нашли? Он полетел вдоль следа через перелесок, через сосновый бор и березовую рощу, далеко, как никогда еще не залетал. На краю леса решимость его тоже оборвалась. Впереди горели десятки огней, и колея выходила на широченную, гладкую, твердую дорогу. От огней доносился шум смутно знакомой жизни. Пока Пламенный колебался между тягой и страхом, край неба стал светлеть. А болото так далеко!.. Найдется ли здесь надежный камень, впустит ли гостя из других мест? И он молнией бросился назад. Он успел. Но дневное забытье было беспокойным, картины развороченного болота мелькали в памяти, паника металась внутри, как он сам вчера наверху. И в следующее темное время он сразу кинулся проверять следы. Да, люди снова были. Травинки и ветки поломаны, колея во мху стала еще глубже. Пламенный понесся к краю леса напрямую, не по следам, и всю темноту кружил за пределами пятен света от домов, шарахаясь от мимопроезжающих машин и редких прохожих. Все они так же привлекали и пугали, о них было больно думать. Ночь за ночью он возвращался к поселению и бросался назад, стоило ему выдать себя чем-либо: то спалит груду сухой травы в дощатом хлипком, щелястом доме вспышкой испуга, то заденет веревки, что тянутся повсюду между столбами и палками на крышах, и веревки эти заискрят, а свет в окнах под ними гаснет. То наткнется на собаку, и та завоет не хуже волка. Он бы сам завыл, если б умел: неужели теперь вечно крутиться у границы неживого света вокруг домов? *** Оказалось — не вечно. Они явились сами. Пламенный сразу, как вышел из валуна, учуял вторжение, хоть они и стояли в полной темноте, без своих огней. Снова двое. Замерли почти у самого камня, у его камня! Первый, хоть и пониже, казался куда страшнее, хотя и второй вызывал резкое желание убраться подальше — а лучше пусть сами убираются! Может, тогда пропадет тошнотворное ощущение уязвимости. Между черной топью и человеческими фигурами он чувствовал себя до боли беззащитным, но и сбежать, оставив их у его камня, его болота — нет, вдруг они опять вынут и заберут что-то ценное? Пламенный метнулся к первому, но не долетел, ударился о невидимую преграду. Его отблеск скользнул по бородатому обветренному лицу, по куртке жухлых листьев, по знаку-закорючке на шнурке на груди. Изломы знака отталкивали, обездвиживали. Пламенный отпрянул в сторону второго, но и у него поверх синей куртки с белыми буквами болтался такой же знак. — Вот черт! — второй отшатнулся, хотя Пламенный не дотронулся до его. — Заткнись! — рявкнул первый. — Накличешь еще… Он не отрывал пронзительного взгляда от Пламенного и снова заговорил, но уже не со вторым. И иначе. — Не обманешь гиблым светом настоящего шамана; знаю я вещей истоки, корни бед, рожденье духов, и твое начало знаю: ты не дух травы и дерна, не простой огонь болотный, не хранитель клада в чаще, не слуга или фонарик скрытого в земле народца… Слова, мерные, уверенные, заставили Пламенного трепетать и мерцать, не давали уйти, спутывали сознание, и он метался то прочь от первого, то нападал на второго, хоть и не мог достать. Второй тоже пугал его, но и сам боялся, шарахался, отступал, спотыкаясь о кочки, к деревьям на косогоре. — Ты души людской частица, что зовется итсе, самость, отделенная от тела против воли, раньше срока… Дрожь внутри уже казалась Пламенному криком — он и не знал, что умеет кричать. Не разбирая пути, он рванулся к второму, но тот отступил вбок, и Пламенный чуть не врезался в дерево. Его свет скользнул по сосне, блеснул в каплях смолы на зачищенном от коры стволе, отбросил тени в бороздках вырезанных на древесине знаков — букв — он знал их, и считывал против воли, не в силах остановиться или отлететь, ни отвернуться, ни зажмуриться, и смысл букв впился изнутри, как голос первого человека обволакивал и сжимал снаружи. — Звался Ээро Кивикоски двадцать лет и восемь весен до того, как грянул выстрел, оборвал биенье сердца, опрокинул вглубь трясины… То же имя смотрело из вырезанных букв. Имя грянуло выстрелом, отдалось во всей сущности. Тревога вспыхнула, приблизилась резко, как вода, в которую падаешь лицом, не успевая схватиться за острую боль в груди. — Отпусти свои останки, жалкое подобье жизни, не найдешь ты в нем покоя, не сбежишь от страха смерти до тех пор, пока не примешь то, что было, то, что будет по ту сторону потока, в водах Маны, в землях Туони… Поверх брызг ряски на воде мерещатся алые брызги, он еще успевает подумать о крике, но холодная вода смыкается вокруг, гасит огонь боли и ужаса, стирает промельк памяти о другом дне и другой жизни, гасит мысли, чувства, гасит всё. И остается только ледяной покой и тьма. *** — Можно уже выражаться? — спрашивает своего спутника человек в темно-синей униформе с надписью «Полиция» на нагрудном кармане и на спине. Этой спиной он тут же прислоняется к сосне, включает мощный фонарь-дубинку. И шарит пятном света по мху и ряске на воде. Вода неподвижна, проплешины в ряске после поисковых работ потихоньку затягиваются. — Нет, — бурчит в ответ тот, другой, в брезентовой куртке. Прислушивается настороженно, тоже вертит головой. — Пока не выйдем из леса — нельзя. Перебьешься. Не можешь думать о чем-нибудь другом — считай до тысячи. — Я думать могу! — Никак не угомонится полицейский, и с места не сходит. — Я придумать не могу! Что прикажешь мне писать в рапорте? Двух туристов и один квадроцикл замочил призрак жмурика тридцатилетней давности, он же поджег сарай в Пихлаярви и нарушал электроснабжение всего поселка? А шаман из соседней коммуны гарантирует, что это не повторится? — Что хочешь, то и пиши, — ворчит шаман. — Рапорты я за тебя сочинять не нанимался. Немного успокоившись, он добавляет: — Вали все на несчастный случай, не ошибешься. Очень несчастный случай. И он направляется к темной стене леса. Второй, озираясь все еще с опаской, спешит за ним.