admiring from afar

      — Впере-ед, — Ши Цинсюань, подхватывая полы одежд, бежит, огибая пестрые красно-желтые деревья и облысевшие кустарники, а на камни, словно из ниоткуда возникающие из-под земли, он запрыгивает, чтобы потом с несдержанным «ух!» снова спрыгнуть вниз — прямиком на кучу листьев — и побежать дальше.       Хэ Сюань осторожно идет следом, ядовито-желтым взглядом перебирая полупустые кроны осенних стволов и придерживая рукой каждую встреченную им ветку.       — Не поранься, — говорит он себе под нос, но все равно внимательно следит за чужими ненаправленными движениями. — Если потеряешься — я не буду тебя искать.       — Хэ-сюн! — недовольный возглас глушится шорохом копны листьев. — Больно надо.       Хэ Сюаня эти слова забавят сильнее, чем застрявший обломок маленькой ветки в чужих волосах, а потому он, внутренне довольствуясь происходящим, продолжает идти вперед, огибая любой встреченный им камень.       Ши Цинсюань дышит полной грудью. Осенний воздух, пропитанный сыростью, теплотой пройденных домов, легкими завитками приближающегося ливня, отцветшими бутонами лилий и скорым сбором урожая, наполняет сердце очередным кричаще-горячим воспоминанием, которое он будет лелеять у себя еще долгое время. Беззаботно прыгая от камня к камню, неловко подскальзываясь на земле и оборачиваясь, чтобы увидеть не привычное недовольство, а подобие расслабленной улыбки на лице Хэ Сюаня, игриво подмигивая глазами-хризолитами и вглядываясь вдаль — в горы, холодные и бесчувственные, в поля, наполненные жизнью и освоенные тяжким трудом, в берег пышущего спокойным высокомерием моря.       — Правда, что ли, не будешь искать? — со смешинками в глазах уточняет безмерно счастливый и витающий в облаках сгусток эмоции, который ради вопроса даже останавливается прямо в центре грязевого месива.       — Я подумаю.        Хэ Сюань без задней мысли вынимает из мягких волн волос несколько веточек, бросает их тут же, на землю, и первым продолжает движение.       Ши Цинсюань тянет свою улыбку еще шире, даже если казалось, что так уже нельзя. Кончиками пальцев проводит по темным прядям, сохраняет на своей руке прикосновение Хэ Сюаня и краснеет самыми краешками ушей.       — Обогнал? Ну уж нет! — он снова вырывается вперед, запрыгивает на старый и потемневший от времени пень, в основании которого, вероятно, раньше жили какие-то насекомые, и свысока смотрит на скучающего попутчика.       Хэ Сюань молча закрывает глаза, качает головой, но послушно останавливается.       — Итак?       — Готов?       — Не тяни.       Ши Цинсюань протягивает вперед аккуратную бледную ладонь, на которой поблескивает нефритовый браслет, и мягко, скорее в смятении улыбается.       — Если тебе не понравится, то я откажусь вместе ходить куда-то еще. На всех праздниках будешь сидеть за тысячу ли от меня.       «Будто бы я против» — собирается возразить Хэ Сюань, но поспешно понимает, что, вообще-то, и правда против. И от этого осознания неожиданное тепло в душе не сменяется несколько удивленным холодом, а, скорее, наоборот, покрывает горячей дымкой надвигающегося пожара.       Что-то идет не так; это самое «не так», вопреки привычке, по душе Хэ Сюаню.       — А если понравится?       — Придем еще, — Ши Цинсюань трясет протянутой рукой. — Давай сюда.       А Хэ Сюань, отпуская собственную мысль, и правда дает свою руку. Грубые, слишком уж холодные даже для осенней погоды пальцы погружаются в приятное тепло белонефритовых ладоней Цинсюаня, который с радостным смешком продолжает бежать — кажется, совсем чуть-чуть, и полетит — навстречу обширному и залитому блеском желтеющей травы полю. Капли недавнего дождя в загороженном облаками свете почти не переливаются, похожие на лунные камни, а примятые кем-то другим высокие и лишенные красочной зелености стебли стелются по земле неровным, грубо сотканным ковром, соломеной циновкой, на которой в иной день хотелось бы распластаться, чтобы греться под лучами солнца, что уже и не греет вовсе, а потом уснуть так крепко, как будто бы деревенский разморенный погодой ребенок, не ведающий бед и видящий самые красочные сны среди всех царств, лег в поле на сухую траву, чтобы обозреть все голубое, живое, дышащее небо.       «Голубое, живое, дыщащее» — это даже как-то для Цинсюаня, сквозящего жизнерадостью и толикой непосредственности увертливой, вечно счастливой, солнечно-яркой. Хэ Сюань бегло смотрит по сторонам и думает только о том, что летом — на пике своего цветения и обилия полевых бутонов — это поле и есть именно то место, которое могло бы больше всего подойти Цинсюаню.       Что же до… Хэ Сюаня? Мертвенная бледность пасмурно-серых облаков, холодный промозглый ветер, зарождающийся дождь, близкий к граду, и полное безжизненности пространство, от запустения поросшее травой настолько высокой, что она загораживает небо, и настолько неяркой, что даже она теряется во всей серости восприятия.       — Да не туда смотришь! — спешит выдернуть из своих кисло-горьких мыслей Ши Цисюань. — Давай, пока сюда кто-нибудь еще не пришел.       И Хэ Сюань пытается понять, куда же еще ему нужно было смотреть. На переплетенные пальцы рук, где живая нефритовая бледность соприкасается с неживой, грязной? Где так и льется тепло чужого касания и греет не ладонь, а то самое, что могло бы быть у него в груди, будь Хэ Сюань не так сильно погрязнут в отголосках судьбы? На развеваемые ветром густые волны волос, пахнущих цветением груши, пряностью меда, чем-то терпким и свободолюбивым? Он смотрит на широкие покатые плечи, трепещущие от быстрого бега одежды, на улыбку, обращенную к нему вполоборота и, наконец, замечает. Но не то, о чем усердно лепечет Ши Цинсюань; Хэ Сюань видит для себя что-то настолько важное, что и сам поверить не может, распахивая глаза.       Он видит… Ши Цинсюаня. Высокого, неуклюжего, с напрочь испорченной лесом прической и слабозаметными синяками под глазами — может, плохо спал ночью? Видит испачканный край подола белых одежд, нетерпеливую дрожь рук, слышит, как голос становится все выше и выше, словно исходится нервозностью; они ведь оба напряжены до предела.       И Хэ Сюань блуждает в своих мыслях настолько, говорит сам себе «Что бы я ни видел, кажется, прекраснее не будет» — боится собственных суждений, мотает головой и вслед за путеводной звездой ускоряет шаг, даже не глядя, что есть перед ним кроме Цинсюаня.       — Видишь? — дрожит чужой голос.       — …вижу? — запоздало выдает Хэ Сюань, вглядываясь в сплетение ладоней и сжимая свою сильнее.       — Дерево! — Цинсюань от нетерпения спотыкается, устремляется вперед и остается на ногах только благодаря спутнику.       Они наконец-то смотрят вперед — туда, куда с самого начала так рьяно бежали, — и завороженно молчат.       Нежно-розовые персиковые лепестки, группами цветочков собранные на тонких хрупких ветвях, поблескивают свидетельствами зачинающегося дождя. Дождь и правда берет свою силу: расходится маленькими каплями, щекочущими ресницы, и оттеняет одежды небольшими сырыми кругами, словно узорами. Персиковое же дерево, гордо поднявшись к небу, шелестит на ветру песню листьев и соцветия, перебирая между сучьев мелодии птиц, смех радостных детей, блуждающих вдали, спертое дыхание Цинсюаня, который, увидев это место уже в неизвестно какой раз, впервые так сильно жаждет рассмотреть каждую его мелочь, и шорох одежд Хэ Сюаня, когда тот подается вперед, чтобы встать еще ближе к розовому буйству красок на фоне посеревше-желтой осени.       — Почему оно цветет? — спрашивает тот, протягивая руку, чтобы дотянуться до тонкого, но будто бы жизнелюбивого ствола.       — Я сам не знаю, — качает головой Ши Цинсюань и вдыхает запах приторно-сладкого цветения. — На какие-то мгновения мне казалось, что это что-то вроде иллюзии. Может, на это дерево тратятся чьи-то духовные силы?       Дерево мерно покачивает ветвями на ветру, который от минуты к минуте становится только сильнее.       — Скажи же, что красивое, да? — смех точно так же мелодией улетает в розовые цветы. — Только, пожалуйста, не обманывай меня.       На душе маячит горечь.       — Красивое, — под нос шепчет Хэ Сюань, и смотрит, как блестят полные загадочных слез глаза спутника. Его лицо, обрамленное пышными локонами волос в рассветно-румяном цвете, вбирает в себя всю жизнь этого места. — Красиво.       Повторяясь, он не посмотрит ни на дерево, ни на розовые лепестки, ни на дождливое небо.       — Нравится, да?       — Нравится.       Отвечая, он не посмотрит ни на далекое волнующееся море, ни на каменно-спокойные горы.       — Тогда я очень рад.       И даже промолчав — Хэ Сюань с трудом признает эту простую для него истину — он не будет готов отвести взгляд от Ши Цинсюаня.       — Спасибо, что сходил со мной. Посидим здесь немного?       — Можно.       Хэ Сюань долго не решается ни сказать, ни сделать что-то еще.       — Можно целую вечность, если ты хочешь.       Ши Цинсюань распахивает хризолитовые глаза, слезы в которых сушились ветром, но снова подступили к ним, и отворачивается от персика, чтобы увидеть, как Хэ Сюань в смятении поджимает губы, сохраняя на лице привычную ему холодность.       — Вечность? — кроясь румянцем, как кажется, с головы до ног, бормочет Цинсюань.       — Вечность, — упрямо повторяет Хэ Сюань, впиваясь взглядом в чужое и полное уже явного смущения лицо.       — А… Если… — не в силах продолжить, снова разворачивается Ши Цинсюань и прижимает ко рту руку, скрыв то ли слишком широкую улыбку, то ли слова, которые так и норовили из него выпрыгнуть, повинуясь минутному порыву сердца.       Повисает молчание. Не неловкое, не тяжелое, а, скорее, то, в которое приходит понимание. И уже от него на сердце становится не только тяжело, но даже тягостно, потому что никто не находится с подбором слов.       — Я… — было начинает Хэ Сюань, но, так и не придумав, что было бы более уместным сейчас, резко прерывается.       Перед собой он видит все ту же спину, все те же длинные волосы и все тот же грязный подол. При этом внутри него только с большей силой разгорается то неистовое «вечность», готовое и горы свернуть так, что не будет основания, и море высушить до самого дна, и персик этот — как главную ценность — выращивать, бережно защищать, любить долго, безгранично сильно, выносливо.       Хэ Сюань кладет руку на плечо Цинсюаню. В это движение он вкладывает всю свою небывалую решимость, храбрость, заработанную нелегкими годами и лишениями. И в ответ получает осторожное ответное касание.       — Ты ведь не соврал, — даже не вопрос, а утверждение, с которым все становится окончательно понятно.       — Не соврал, — отвечает Хэ Сюань. В тот же миг Цинсюань снова поворачивается, сопровождаемый порывом ветра, и мокрое его лицо — не только от капель дождя, но и от слез, вызванных неожиданным всплеском эмоций — снова пестреет перед драгоценно-желтыми глазами.       — А можно мне тебя поцеловать? — невпопад вяжет слова заплаканный и натянутый как струна сорванец. — Если навсегда, то и это, получается, навсегда…       Хэ Сюань внутренне смеется. На глупость принято отвечать глупостью, так? И если самому себе ты с трудом признаешься, что и правда взгляда от кого-то оторвать не можешь, то, очевидно, для твоего спокойствия все уже давно потеряно.       — Можно.       Ши Цинсюань дрожащими руками касается впалых мертвенно-бледных щек и одаривает их нежностью тепла. Опускает глаза и тихо, неслышно шепчет под нос что-то себя успокаивающее, в нерешительности замирая под тем самым розовым персиковым деревом, под которое привел, чтобы по-неловкому, словно подросток, признаться в чем-то сокровенном и личном. И под которым в итоге услышал что-то настолько же личное, чего не ожидал, потеряв остатки храбрости одномоментно.       — Боишься? — Хэ Сюань, если честно, не меньше чужого переживает, но сам говорит подобное с усмешкой.       — Сам-то! — обиженно ругается Ши Цинсюань, поднимает глаза, чтобы еще раз удостовериться в том, что как никогда прав в собственном решении, а потом прижимается к чужим сухим губам, клевком подарив то, что не отдал бы кому бы то ни было еще.       Ветер порывом уносит за собой несколько розово-белых лепестков персика. С ними все так же играет стремительный поток, в них все так же звенит птичий гомон, детский смех и причитания Ши Цинсюаня, но у самого дерева — в пучине густоты цветов — кто-то совершенно нежно и наивно грезит о том, чем же будет эта «вечность».