Каждый грешник должен быть наказан

На дворе лето, солнце печет неимоверно. Сейчас хочется только испить чистой, ключевой, ледяной водицы и завалиться на траву спать, а не пахать в поле. Влад кинул косу с плеча на голу землю, и быстрым шагом скрылся за ближайшими кустами. Среди них было не видно, кто тут, что тут. Коноплев улыбнулся, явно довольный своим проступком. Нелегально отлынивать от работы — дело серьезное. За такое как минимум, выговор сделают, и заставят в три раза больше пахать, а как максимум, выпорят, что аж мама не горюй. Шанса сбежать и от наказания почти не было. Была только одна привилегия — он хорошо дружит с тем человеком, который наказывает за все проделки таких, как он. Это давало надежду на то, что его, как минимум, будут слабо пороть. Хотя, кто знает. Именно на этой мысли он и попался. Сзади послышался недовольный вздох, и на плечо юноши опустилась тяжёлая рука. Он сразу же обернулся и увидел старого знакомого. На нем было белое платье, шлепанцы и на голове повязка, чтобы красно-солнышко не напекло голову. Влад понял все без слов. Ему не надо было говорить, достаточно поймать на себе взгляд, и можно понять, что тебя ждёт. И его ждало явно что-то суровое. Сейчас парень молился, чтобы это наказание было не поркой.

***

Вот они уже находились в маленькой каморке, где посреди комнаты стояла кушетка, на которой была белая простынь, а рядом небольшой, прямоугольный столик, на котором находились вещи для исправительных работ. Самым страшным являлось ведро, где в солёной воде были вымочены розги. Коноплев сглотнул слюну. Кадык дернулся, а сам парень немного задрожал. В этом помещении всегда было страшно находиться, ведь ты не знаешь, что тебя ждёт — простая беседа, или же розги, которыми тебя будут стегать не пойми сколько. — Раздевайся, укладывайся, и считай, хорошо? — Да... — Он кое-как это из себя выдавил. Юноша стал медленно стягивать с себя башмаки. За ними вниз полетели и брюки. Там же оказались и трусы. Он прикрыл ладонями достоинство, и взгромоздился на кушетку, сразу же тыкаясь носом в прохладную ткань. Ткань рубахи задралась выше, что Влада не сильно-то и смутило. Его друг уже видел его обнаженным, да и ничего нового он для себя там не откроет. — Кость, а можно, не надо? — Взмолился Влад, предчувствая что-то не очень для него хорошее. — Все грехи наказуемы, мой друг. Он взял в руки самый обычный ремень, купленный на рынке только вчера. Кожа была толстая, но при этом шириной в не больше, чем в несколько дьюмов. Такой ремень оставит хорошие рубцы на нежной коже ягодиц, что поможет грешнику искупить свои грехи, и надолго запомнить наказание. Его будет трудно размягчить за один подход, но никто же не сказал, сколько будет ударов, верно? — Пятьдесят, Владюшенька, пятьдесят. — Это много! — Запротестовал парень, но сразу же опомнился, и закрыл рот ладошкой. (Да-да, сначала к члену, потом ко рту). Плотников хмыкнул, и приложился один раз. На выдохе, Влад выдавил из себя: — Од-дин... — Молодец. Он вспоминал, вспоминал все цифры, которые помнил. Нет, он забыл что после десяти! Ещё несколько ударов, они оставляли ощутимую боль. Кожа уже стала ярко-малиновой, а мышцы ягодиц постоянно напрягались, натягивая кожу, что делало ещё больнее. — Не зажимайся, Владюшенька, не зажимайся, а то мне придется вставить тебе имбирь, а он очень сильно жжеться. Влад сглотнул. Вот сейчас никак не хотелось встретится бок о бок с имбирем. Он его терпеть не мог в любом виде! — Ну, сколько будет после десяти? — Один-н-надц-цать... — Молодец. И ещё один удар ремнем. Он все никак не мог смягчиться, поэтому делал в два раза больнее, чем если бы его пороли старым, уже поношенным временем, ремнем. Крепкая рука взмахнула, прорезая кожей воздух, издавая свист, и легла на правую ягодицу, заставляя юношу скрести зубами, лишь бы не расплакаться. — А теперь? Сколько будет теперь? — Один... Так может продолжаться до бесконечности, пока Влад всё-таки не дойдет до заветного полтинника. Несколько ударов сразу легло на задницу, и теперь была одна задача: посчитать. Около пяти... — П-пять!.. — Не правильно, Владюшенька, не правильно. — Один.. — Ещё одна попытка! — Шесть! И да, это правильно. Косте не хотелось так мучать своего любезного друга, но увы, каждый грешник должен познать, и искупить свой грех, иначе, высекут самого Костю. — Так, давай дальше, друг мой. Воздух опять разрезает ремень и ложится на красные ягодицы. Влад вскрикнул, из его глаз покатились соленые слезы, оставляя мокрые дорожки на раскрасневшихся щеках. — Костенька, не нужно, умоляю! — Вопил он, чувствуя, как кожа опять ложится на мягкие ягодицы. — Каждый грешник должен быть наказан, Владюшенька, наказан, — В его голосе чувствовалось сожаление, ведь он ничего не мог сделать. И ещё удар, ещё, ещё, ещё. — Ч-четыре! — Молодец, потерпи ещё немножечко! — Не могу больше, Костенька, не могу! — Расхныкался тот, и закрыл лицо руками. — Сможешь, Владюшенька, сможешь! И ещё удар. — Считай, плюс один, хорошо? — Плюс один... Ещё один удар. На заднице юноши красовались мягкие, ещё не кровавые, но рубцы. Нежная кожа раскраснелась и постоянно напрягалась. И ещё плюс один, и ещё. Так может продолжаться до бесконечности. Некоторых чуть ли не до смерти секли, Коноплев знает. — Плюс один... — Воздух разрезал ремень. — Костенька, не могу больше! Плотников сжалился над юношей, и подтянул его к себе, усаживаясь на кушетку. Вскоре Влад оказался на коленях Кости, плача ему в плечо. Крепкая рука гладила спину, прижимала к себе тушку. Та, в свою очередь, жалась ещё ближе и постоянно всхлипывала. Он дрожал, как осиновый лист, не смотря на сорокоградусную жару. Ему было немного обидно за порку, но он все-таки любил Плотникова, и простил ему даже это. — Не надо так больше, хорошо? — Произнес Костя. — Будешь ещё так делать? — Буду, Костенька, буду.