В Луизиане снова дождь

Letum non omnia finit.

(лат. «со смертью не все кончается»)

Когда в Луизиане* начинается дождь, домашние не спрашивают Сэма ни о чем. Жена и сын знают — это бесполезно. Их муж и отец будет отсутствовать ровно одну ночь, и они с уважением принимают выбранный им способ скорбеть. Не нужно вопросов, они точно знают: это — очередная дата, связанная с Дином-которого-они-не-знали. Сэм — хороший отец, любящий муж. Его уважают коллеги, а соседи нет-нет, да и зовут на барбекю. Но еще Сэм — вечный младший брат того, кому никогда не исполнится сорок два. Сосредоточенно нервный, Сэм хлопает по карманам, проверяя ключи от машины. Сегодня его рабочий пикап останется мирно дремать в темной духоте гаража. Он уезжает на ней. Когда в раю начинается дождь, Дин снова оправляется в дорогу. Он проходит весь путь пешком.

***

Холодный дождь барабанит по крыше всякий раз, когда Дин возвращается. Неважно, лето ли стоит на дворе, весна или осень. Дождь всегда кажется Сэму ледяным. Таким же он кажется Дину. Сэм узнаёт вкрадчивый, едва слышный стук в дверь. Дин на пороге, и он без колебаний перешагивает через тонкий соляной барьер у самого входа, и Сэм, неуловимо вытянувшийся в напряжении секунду назад, выдыхает с облегчением. И улыбается. В этот раз Дин выглядит не старше тридцати. И это странно — потому что Сэм давно старше своего старшего брата. Теперь я всегда старше, — проносится вспышкой в голове, а во рту растекается вязкая полынная горечь. Дину, наверное, двадцать девять, но Сэм знает, что на рубашке сзади у него по-прежнему большая дыра. — Привет, Сэмми, — Сэм всякий раз обнимает Дина так, словно видит его в последний раз. Он не хочет думать, что в какой-то момент окажется прав, и раз действительно выйдет последний. Куртка мокрая, и Сэм шарит руками по ней, чтобы поскорее убедиться, что Дин рядом — тёплый, живой, настоящий и промокший насквозь. Дыра на месте. — Полегче, йети, а то я помру в квадрате, — шутка выходит так себе, но Сэм улыбается, хотя картинка перед глазами начинает упрямо расплываться. Он скучает по брату — простому ощущению близкого человека рядом. Не предчувствию, не смутному ощущению чего-то потустороннего в тени, за спиной и в зеркалах, нет. Он скучает по крепким рукопожатиям, беззлобным тычкам под рёбра и хлопкам по плечу. По ощущению тёплого тела на постели, по губам, по вздрагивающим во сне ресницам, по едва заметным тёплым солнечным пятнам на коже. — Мне не хватает тебя, Дин, — не слова, но камни, Сэм почти слышит гулкий стук каждого слога. У Дина нет даже камня, куда можно прийти, когда пустота внутри вновь разевает бездонную пасть левиафана. Камня нет, но когда с неба капает пресная вода, иногда есть Дин. — Знаешь, у нас там нечасто идёт дождь. Но каждый раз, когда райские небеса прорывает, я проверяю сводки погоды, Сэм. И видишь — я ни разу не упустил случая повидаться. Ни разу, — Дин лучится радостью, и Сэм понимает, что эти слова — лучшее утешение на свете. Дин всегда знал своё дело слишком хорошо. «Заботиться о Сэмми» — по-прежнему смысл его существования, даже там, даже наверху. Непонятно как, но Дин пользуется непогодой как ключом, как порталом для путешествий. Наверное, только Винчестеры могут приспосабливаться к своей смерти вот так — без малейшего уважения к самому концепту. Так что после своей смерти Дин все равно приходит спасать Сэма, едва параллели двух миров на краткий миг пересекаются под струями ледяного дождя. Дин, а не наоборот. Во вселенной Винчестеров все стабильно. Разве что спасать нужно Сэма от него самого. — Я устал без тебя, Дин, — стыдно за свою слабость, за застилающие глаза слезы, за то, что он — живой, а брат — нет. За то, что у Дина есть смерть, а Сэму хватает совести жаловаться на жизнь. — Сэм, ну ты чего, мы виделись буквально на прошлой неделе, — Дин улыбается так мягко, словно он трехлетнего Сэмми уговаривает не плакать по мелочам. Но что-то в лице младшего брата заставляет его улыбку медленно сползти с лица: боль в глазах, что плещется сейчас как море в шторм. И Сэм решается не соврать в этот раз — неважно, что Дин больше не видит изменений в его внешнем виде. Бог их разберет, как у них это устроено все в раю. — У нас проходят годы, Дин. Последний раз мы виделись шесть лет назад. Погода у нас… знаешь... погода не всегда совпадает, — он резко втягивает воздух, затем старательно кашляет, пытаясь скрыть так некстати вырвавшийся всхлип. Окаменевший Дин хочет было сказать «прости», но понимает, что не виноват. Ему не за что просить прощения он, черт побери, умер! А крылатые святоши, кажется, снова обвели его вокруг пальца. — Перестань, Сэмми, — он по-прежнему не выносит непролитых слез на глазах. — Завтра тебя здесь не будет, — шепчет Сэм. Ему плевать, что он точно отравляет радость момента — себе и брату. Как обиженный ребенок, он не желает вести себя хорошо. Он устал ждать, устал срываться с места, едва синоптик по радио пророчит обложной суточный дождь. Он устал ждать в пустой комнате, ждать и все чаще и чаще не дожидаться. — Но сегодня я здесь, — Дин прижимается лбом ко лбу брата, — будь со мной сейчас, здесь. Не думай о завтра. Куртка, как шкура доисторического вервольфа, мокрой грудой сползает на пол. Сэм поскорее стягивает с Дина и рубашку, и липнущую к телу футболку — он, наверное, окоченел, пока Сэм тут сопли разводил. — Давай, я сам повешу, — Дин протягивает руку, усмехаясь; он знает, как Сэма передергивает всякий раз, стоит ему увидеть прорехи. Горячая волна окатывает Сэма, когда Дин выходит из ванной мгновение спустя: обнаженный по пояс и босой, молодой, красивый и живой. И этой ночью Дин принадлежит только ему. То есть, в сущности, почти ничего не изменилось — Сэмми, — и сердце Сэма радостно прыгает в груди при виде такой знакомой, лукавой улыбки, — а ты ничего не хочешь мне рассказать? На лице Сэма отражается неподдельное удивление, затем сменяющая его тревога. Дин не даёт ей разматываться колючей проволокой по внутренностям: — Мальчик или девочка? — старший прижимается к брату, сцепляя руки на его пояснице и ждет, обнажая в улыбке зубы. Сэм смущенно кашляет, лицо — целая буря сменяющихся эмоций. — Как ты узнал? — и Дин раскатисто хохочет, когда лицо напротив наконец накрывает то самое щенячье виноватое выражение. — Я не узнал, я догадался. С тобой рядом будто появился кто-то ещё — кто-то, кого ты полюбил всем сердцем. Маленький, тёплый комочек энергии. Взрослые такими не бывают, братишка. В тот же миг Сэм чувствует, как годами плескавшееся в нем горе тает — мгновенно, стоит ему увидеть неподдельное счастье в зеленых глазах напротив. У Сэмми нормальная жизнь. — Его зовут Дин. И ему почти пять.