Страшная месть

Шли годы, складываясь в десятилетия, десятилетия складывались в столетия. Множество бурь я повидал, множество кораблей разбилось под копытами моего каменного скакуна. Каждый год зеленела под весенним солнцем моя родная степь, каждое лето высыхали питающие её родники и ручьи, каждую осень поникала пожухлая трава. Сколько было этих вёсен? Сколько ещё минет зим прежде, чем я найду свою Абекуа?! Я не сомневался, что рано или поздно найду Её?! Но где искать? У кого спрашивать? Снова я стал обращаться в человека. Забавно было глядеть на своё человеческое отражение на глади озерца или в ручье: минули столетия, а я оставался по-прежнему молодым, таким же, каким потерял Её! Становясь человеком, я ощущал своё горе с новой силой. Ведь вместе человеческим обликом ко мне возвращались и желания плоти. Когда я был чёрной скалой, я мог ощущать горе, гнев, ярость, скорбь, тоску, сожаление, иногда милосердие. Человеком же я чувствовал голод, жажду, усталость, желание близости с женщинами. Я был молод, горяч… Да, у меня были женщины. Они не знали моего имени, я не знал их имён. раскаивался ли я в этом? И у моего племени, и у других племён и народов были весенние ночи, когда мужчины и женщины уходили от своих законных супругов и предавались любви с другими. Я знал, что Абекуа поняла бы меня и простила. Простила… да, я чувствовал вину перед ней, но человеческую природу не изменишь. Но однажды я вдруг подумал о том, что сделали с ней в плену… С тех пор я больше не смотрел на других женщин. Не имел я права предаваться любовному угару страсти, когда её заставляют делать это против её воли!.. С тех пор люди могли видеть на дорогах высокого всадника с ярко-голубыми раскосыми глазами, медной кожей и собранными в хвост длинными светлыми волосами, в просторном сером плаще, с пристёгнутым к луке седла мечом, суровые черты лица отнюдь не напоминали лицо беззаботного юного повесы, наслаждающегося жизнью. И только скупые ласки, которыми всадник изредка дарил бегущего подле его стремени огромного степного волкодава, говорили людям о том, что в его душе ещё сохранился свет. Мне было девятнадцать? Двадцать? Больше? Не помню? Но перестав распутничать, я стал ещё более суровым и замкнутым, чем прежде. Тех женщин, что я любил, любил?.. Ха! Какая любовь? Гулящие девки в кабаках, которых я брал подчас и силой, видя в них, лишь грубую пародию на женщин, женщин из враждебного мне мира людей, тех женщин я ненавидел за то, что они могут жить и наслаждаться, когда моя Абекуа?! И теперь, когда я вспоминал свои бесчинства в кабаках, я представлял, что вот такой же напившийся молодой парень… с моей Абекуа?!... Нет!!!