Цветы

Он нашел этот ритуал в какой-то старой книге, непонятно откуда взявшейся в руинах. То, что он отыскал саму эту книгу, могло бы быть объяснено только судьбой, потому что в список его обычных способов времяпрепровождения очистка руин от механизмов не входила никогда, слишком уж он переживал о своем здоровье. Но этот ритуал... Пожалуй, он им заинтересовался. Призыв богини из иного мира, разве это может быть скучно? А собственно, почему бы и нет? Все известные и неизвестные способы в этом мире он уже перепробовал, некоторые даже по несколько раз, но желаемого так и не достиг. Кажется, в Тейвате не было хоть сколько-нибудь могущественного духа, божества, бога, чего угодно, что могло бы даровать бессмертие. Он, конечно, молился Архонтам, и даже получил за это маленький блестящий камешек в золотой оправе, который было так удобно использовать в целительстве, но все-таки это не то. Ему не нужны были Глаза Бога, благословения, милости, нет, единственное, чего он желал, ему дать не могли даже самые неправдоподобные легенды. А о действующих методах и говорить не приходилось. Тем более ритуал выглядел очень простым. Он без проблем отыскал все, что было нужно для подношения, тщательно подготовился, хоть и не думал никогда, что это действительно нужно. Он молился, да, но никогда по-настоящему не верил, что этими молитвами он чего-то добьётся. Может быть, в этом и была проблема? Бай Чжу не знал. На самом деле, никаких богов он и не видел никогда, и, несмотря на все свои познания в мистике, он оставался врачом. Он был ученым, а не религиозным фанатиком, поэтому не мог сказать, что хоть раз был искренним. Для этого небольшого ритуала почти ничего не было нужно. Богиня Изобилия не требовала ни невинных девушек, ни младенцев, только тщательно собранные травы, обагренные его кровью. Последний пункт его несколько настораживал, но он и не такое проделывал. Нужно только правильно рассчитать место и глубину надреза, и тогда он почти не пострадает. Когда Бай Чжу стоял на коленях в середине неровного круга, кое-как нацарапанного на каменном полу, он не надеялся, что ему действительно повезет. Он просто аккуратно, точно выверенным движением надрезал оба своих запястья и сцедил темную кровь в каменный же сосуд. Потом поджег травы, и от них сразу же повалил густой, сладко пахнущий дым, а пламя разгорелось неожиданно сильно, почти лизнув его руки, пытаясь выпить еще крови из запястий. У него закружилась голова, и он не был уверен, случилось это из-за костерка трав, или из-за потери крови. Хотя, вроде он не так уж и много потратил на заполнение чаши, только перевязать надо будет. Но позже, позже. Сейчас можно немного подождать, понадеяться, и только минут через десять решить, что и этот ритуал безнадежен. Но все-таки, Бай Чжу каждой своей затее давал шанс, какой бы странной она ни была. А потом он начинает задыхаться в таком сладком, приторном дыму, который внезапно меняет свой цвет с серовато-белого на нежно-зеленый, а потом становится золотистым, и снова белым, и нежно-розовым, и все эти цвета мешаются в сознании, заставляют Бай Чжу потерянно оглядываться по сторонам, пытаясь найтись в этих странных клубах, выбраться из них куда-то к обычному воздуху. Хотя, хочет ли он этого? А дым снова становится зеленоватым, и скозь него внезапно начинает проглядывать свет, хотя взяться ему неоткуда. И из света, слово сотканная из него, возникает фигура, такого же оттенка зеленого, как и быстро рассеивающийся теперь дым, который оставляет после себя только горечь на языке и слезящиеся глаза. Этот силуэт оказывается шестируким, и одной ладонью он аккуратно берет Бай Чжу за подбородок и поднимает его голову, тянет выше, заставляет встать с колен. Яоши легко-легко улыбается, слово самое доброе, чистое, благодеятельное создание во всем мире, и ее руки поддерживают Бай Чжу, у которого внезапно начинают подгибаться колени. Он никогда не верил в свои ритуалы, тем более в те, которые обещали богинь из другого мира. Но вот она здесь, и ее пальцы медленно водят по его губам, пока другая рука медленно зарывается в его волосы, поглаживает его по голове, пока ее глаза светятся странной радостью, смешанной с похвалой. А две другие руки так бережно держает его запястья, проводят по ним тонкими пальцами, в которых светится что-то красное, и спустя секунду порезы исчезают. — Ты чего-то хотел от меня, правда? — ее голос оказывается глубоким, но так ей подходящим. Она приподнимает третью пару рук и опускает на его бедра, словно улавливая каким-то своим внутренним оком, божественным сознанием, что еще немного — и он упадет. — Бессмертия, — голос ужасно слабый, слишком тихий и бледный по сравнению с ее. Бай Чжу сам не знает, что с ним, но все тело медленно перестает его слушаться, становится слишком мягким, легким, как будто у него нет плоти. Он чувствует себя слишком маленьким в сравнении с Яоши. Да, он вспомнил как ее называли в той книге. Яоши. — Ты не первый, кто обращается ко мне с такой просьбой, — ее голос звучит почти нежно, выражение лица такое сочувствующее, понимающее, что Бай Чжу внезапно полностью понимает, что перед ним Богиня. Терпеливая, готовая его выслушать, щедрая. — Но готов ли ты к последствиям? К цене, которую тебе нужно будет заплатить? — Можете забрать все, — слова сами срываются с языка. Он не знает, что есть «все», которое он только что пообещал, уже почти не понимает, как он вообще может что-то требовать. Ему кажется достаточным то, что Яоши снизошла до него. — Мое тело и мой ум. Пусть они будут бессмертны, но будут принадлежать вам. — Что-то здесь не сходится, тебе так не кажется? — в ее голосе не слышалось ни нотки угрозы или недовольства. Казалось, она только хотела сделать лучше для самого Бай Чжу. — Но это ничего, я тебя понимаю. Ты станешь бессмертным, если будешь готов немного ради этого пострадать. Совсем чуть-чуть. Ты ведь любишь растения, правда? Бай Чжу яростно кивает, хоть и слова не понял из того, что предлагала ему Яоши. Он хотел сделать для нее что-нибудь такое, что помогло бы заслужить ее заботу, терпение, ее щедрость. Ему казалось, что он не может просто пользоваться ее добротой и принимать подарки, он должен был исполнить любую ее прихоть в замен. Ведь она не пожелает ему ничего плохого. Яоши улыбается добрейшей улыбкой, а потом осторожно проводит руками по его телу, легонько касается плеч и груди, гладит его по голове и останавливается пальцем на губах, снова чуть надавливая на них, а потом берет его руки в свои и одаривает поцелуем. Она теплая-теплая и на вкус сладкая, как дым от трав, и как фруктовый сок, и как мед прямо из сот. Бай Чжу кажется, что ничего лучше с ним в жизни не случалось. Почти сразу же он чувствует, что с его телом что-то не так. Все начинает чесаться, а потом легкое неудобство перерастает в зуд, кожа в некоторых местах краснеет, набухает, а потом... Яоши продолжает смотреть на него, придерживая его голову за подбородок, и Бай Чжу почти забывает о том, что с ним происходит. А из-под кожи начинают проглядывать тонкие зеленые веточки, они прорастают сквозь поры и медленно расширяются в обхвате и разрывают кожу, как бумагу, напитываясь его кровью. Только что зажившие запястья в считанные мгновения покрываются уже не просто ростками, а маленькими деревцами с золотыми листьями, и ему это кажется таким приятным, каким еще ничто не было. Ведь Яоши хотела этого. Потом он чувствует, как натягивается и лопается кожа на его лице, на груди, плечах, и из нее начинают проглядывать нежные зеленые листочки, стебельки, и на нем появляются светлые бутоны, и медленно расцветают маленькие розовато-белые цветки. Яоши проводит по ним пальцами, срывает парочку, и от этого с его губ срывается тихий стон, удовольствия или боли — он не знает. Только понимает, что он теперь есть сущность этих растений, а они — его. И таким Яоши любит его больше. Потом перед глазами снова появляется дым, нескольких цветов сразу, и розовый смешивается с золотым, и с зеленым, и с белым, и одновременно он чувствует, как одни растения в его теле проникают в другие, а потом прорастают дальше вглубь него, прорывают плоть, добираются корнями до кровеносных сосудов, питаясь из них, а потом протыкают оболочку его лёгких, оплетают кости, становятся единым целым с ним. И дым вокруг снова делает дыхание сладким, тяжелым, а Яоши смотрит на него и улыбается, довольная своим творением, и он понимает, что растения не причиняют ему боли. Теперь он получает только удовольствие от служения Изобилию, и то, чего он всегда желал — бессмертие.