Отражение

      Вода билась о скользкий кафель тяжелыми звучными каплями, так же и билось сердце и почти что рассыпалось о ребра, пока Аль-Хайтам хватал ртом воздух и быстро смыкал губы, стараясь не захлебнуться от случайно затекшей в горло горячей струи.         Он не знал, когда это случилось с ним: в момент, когда Кавех растер глаза, пачкая пальцы исмидом, и грубо прогнал его у фонтана, или когда он подсел к нему в библиотеке, притворяясь, что не уверен, запомнил ли чужое имя, или пару дней назад, когда Аль-Хайтам наконец смог его поцеловать.         Тогда он себя окончательно не узнал.         Природа чувств, любовь и все присущие ей тягостные страдания, невыносимые влечения, хитросплетения человеческих отношений и вся их сложность, как и сама концепция быть преданным кому-то, класть на алтарь вашего общего чувства свои идеалы и принципы, никогда не были его сильной стороной — в построении отношений у него в принципе сильных сторон не имелось. Все ограничивалось семейными узами и привязанностями, и то лишь к одному человеку — бабушке, где все было слишком просто — эти чувства существовали сами по себе — безусловно и неотделимо от самой его сути.         Но такого чувства, как сейчас, он не испытывал ни разу в жизни, никогда и ни к кому, и, несмотря на это, cмог с первого раза без раздумий дать ему название, ни на секунду не сомневаясь в его правильности. И это тоже не было похоже на него — обдумывающего каждый свой шаг и верность принятых решений.         Это было похоже на слабую ноющую боль где-то в области солнечного сплетения. Диссонанс эйфории, граничащей с удушьем.         Вода быстрыми дорожками спускалась по телу, бежала, щекоча кожу. Горячий пар спирал дыхание, сжимал легкие изнутри, и плитка под ногами мокрая, скользкая, все норовила уйти из-под ног, когда Аль-Хайтам на пятках пытался двинуться ближе к стене.         Уже, наверное, далеко за полночь — Аль-Хайтам не знал точно, да и ему было плевать, — завтра снова рано вставать, чтобы выслушать новую лекцию по истории Фонтейна, и снова будет болеть голова от недосыпа.         И все это могло бы не на шутку волновать его, если бы не руки Кавеха, мягко оглаживающие от боков до ключиц, губы, целующие за ухом, и его голос, заглушающий любые посторонние мысли в угоду своим словам.         — Я не хочу возвращаться, — процедил Кавех, и его тихий шепот сочился сквозь шум льющейся воды, — не хочу, — он продолжал целовать Аль-Хайтама в щеки и губы, притираясь ближе и тем самым сильнее впечатывая того в холодную стену позади.         — Ничего не изменится, — Аль-Хайтам обнял его за поясницу и сильнее выгнул шею, подставляясь под поцелуи.         Он не задавал вопросов и не выяснял причин такого нежелания вновь оказаться в Сумеру. И так все понимал. Кавех ведь теперь для него книга — открытая, только с небольшими ремарками и стопкой вырванных страниц, которые ему лишь предстояло отыскать среди остальной толщи прочитанного.         У Кавеха куча страхов и болей, которые Аль-Хайтам — пусть и не все — распознавал с одного лишь взгляда, как бы тот ни старался умалчивать. И хоть для него, человека, что язык и все его причуды освоил в идеале, и которому слова были куда понятнее и роднее чувств и намеков, Кавех вдруг стал исключением — к нему хотелось прикоснуться сердцем.         Он не хотел уезжать, потому что думал, что там, за границами фонтейнской сказки, его ждало привычное одиночество, в котором он находился, даже будучи окруженным толпой, и где Аль-Хайтам снова мог стать лишь ее частью — безликой и чужой. Не хотел, потому что думал, что здесь, всего в нескольких километрах от матери, все же сумеет решиться на встречу, и ему нужно лишь на пару дней больше, чтобы собраться с силами.         В каждом его взгляде, в каждом движении Аль-Хайтам видел и чувствовал, как Кавех цепляется за него, за тающие минуты вместе, словно дальше их ничего не ждет.         — Обними меня крепче, — Кавех все жался к нему, и, Аль-Хайтам уверен, мастерски скрывал слезы за дождем тесной душевой, слизывая те с губ и проглатывая вместе с водой.         Аль-Хайтам сжал ладонями гладкую кожу, нежно царапая бледные лопатки, пока Кавех протискивал пальцы в его спутанные мокрые волосы, зачесывал назад челку и улыбался так, что воздух и вовсе кончался.         — Я уже говорил, как тебе идет без челки?         — Говорил, — кивнул Аль-Хайтам.         Кавех — нежность сам по себе, Аль-Хайтам кутался в его теплых словах и объятиях сутками и не мог представить себе исхода, где кто-то из них теперь сможет существовать друг без друга.         Он старался не вслушиваться в тихие шорохи за дверью общей душевой, но выходило с трудом — на них и так все смотрели косо, — стены отеля были не прочнее рыхлой древесины, из которой в Сумеру делали портовые переправы.         Кавех не мог остановиться, стоило ему почувствовать чужие губы на своих, от того ночи растягивались до рассвета, а их места на первых лекциях Исследовательского института пустовали в ранний час.         — Здесь? — Аль-Хайтам смотрел на него хмуро, пока Кавех уже вплотную притирался к нему пахом и мягко сжимал под коленом, чтобы подхватить кверху бедро.         — Вода шумит, — Кавех поцеловал его в ямочку между ключиц и тихо промычал, когда они коснулись друг друга внизу.         — Кавех, — Аль-Хайтам мог хотя бы постараться сделать вид, что ему хочется прекратить, но он был слишком слаб перед Кавехом.         — Нас не услышат, младший, если ты будешь тише, — Кавех сильнее сжал его за ляжку и задрал бедро выше, а после обхватил рукой два твердых напряженных ствола.         Обращение резануло слух. Поцелуи под водой отсылали Аль-Хайтама к их встрече в бассейне, и, вспоминая себя, он мог с уверенностью сказать, что уже тогда хотел поцеловать Кавеха, глядя на его влажные плечи с яркими голубыми каплями, в которых отражалась узорчатая плитка, и на его щеки, порозовевшие то ли от спонтанной близости, то ли от плавания. Поцеловать его, своего старшего, шумного, крикливого, талантливого и строгого, перед которым Аль-Хайтам все терял и терял себя. Нещадно.         Колени подгибались, словно набитые ватой, и, если бы Кавех не придерживал его, Аль-Хайтам бы точно свалился на кафель как тряпичная кукла.         У Кавеха в глазах — огонь, он пылал и горячил все вокруг, и никуда от него уже было не деться. Аль-Хайтам хватал ртом воздух, и его изнутри распирало от чувств.         Кавех заставлял его познавать любовь, чувствовать так много и так полно, что собственное сердце не вмещало, все раздуваясь как воздушный шар и сдавливая внутренности.         Это все слишком.         Рядом с Кавехом его разум пьянел и затуманивался, и как бы Аль-Хайтам не хватался за крупицы чистого, ясного сознания, пальцы то и дело соскальзывали, и он снова тонул, захлебываясь, всё протягивая к солнцу ладони.         Он вдруг осознал, распахивая широко глаза, что это навсегда.         — Я… — Аль-Хайтам сделал шумный вздох. Сердце бесновалось в агонии. — Я всегда хочу быть с тобой.         Такое глупое сердце. Диктовало свои условия и правила, по которым Аль-Хайтам теперь жил и не смел ослушаться, оно говорило и направляло в одному ему нужную сторону, и, кажется, глупый хозяин был этому до чудовищного трепета рад.         Кавех вцепился пальцами в мягкую кожу, зубами в шею, пара смазанных поцелуев от уха до кадыка, неразборчивый шепот куда-то в губы, и они оба ослабли, медленно съезжая на пол: Аль-Хайтам — бороздя спиной по холодной стене, Кавех — держа его крепко за ладони.         — Я себя собой не чувствую, когда ты рядом, — торопливо шептал Аль-Хайтам ему в ухо, словно если не выговорит это за отведенное время, больше ни за что не произнесет вслух, и обнимал за спину, притягивая к себе на колени, — бездна, Кавех, это так…         — Знаю, знаю, — тихо и медленно протянул Кавех и выдержал паузу, уставившись в пол. Вода все еще билась о него. — Я тоже это чувствую.    

***

        — Любовь ведь великое чувство! — помпезно жестикулировал преподаватель, петляющий сквозь толпу студентов от картины к картине. — Вечный двигатель!         Кавех и Аль-Хайтам переглянулись. Они стояли друг от друга метрах в десяти, каждый со своей группой, но одновременно, словно бы инстинктивно, встретили взгляды друг друга. Кавех коснулся губ пальцами. Аль-Хайтама прошибло током.         На стенах в резных позолоченных багетах висели красочные картины — все написаны по сюжетам местных фильмов. Аль-Хайтам впервые почувствовал искренний интерес. Настоящая диковина.         — И потому же наши фильмы, месье, сняты преимущественно о любви! — отвечал он на вопрос кому-то из студентов Вахуманы.         — Вечный двигатель? Ничего не может длиться вечно! — отвечал тот.         — Вечность — метафора, друг мой, она реальна, но не в рамках чьих-то конкретных судеб, а мира в целом, — профессор снисходительно улыбался и, морща нос, поправлял изогнутые очки. — Познать любовь в вашем возрасте не каждому довелось, я уверен!         — Не все зависит от возраста! — восклицала студентка с Ртавахиста.         — Прекратите этот балаган! — возмутилась профессор Камаль. — Хватает же наглости спорить с ученым! Проходите в аудиторию, живее!         Ее голос был подобен хлысту — нещадно разрезал воздух и бил по ушам.         В аудитории было душно — жара добралась и до Фонтейна. Громадные окна от пола до высоченного потолка радушно впускали солнце внутрь, позволяя ему нагреть гигантское помещение, и даже холодные стены фонтейнских зданий не спасали. Широкие лучи тянулись к рукам и головам, подсвечивая пылинки, вихрящиеся золотом от взмаха руки или волос.         — Умеет же она все испортить, — Аль-Хайтам не заметил, как Кавех оказался рядом, загородив собой солнце, — и как вы только с ней ладите? Она ведь у вас добрую половину лекций ведет.         — Если не обращать на нее внимание, то все становится в разы проще, — пожал плечами Аль-Хайтам. У Кавеха за головой горел золотой ореол.         — Не похоже, что игнорирование — твой конек, — хмыкнул Кавех и нащупал чужую руку под столом, медленно переплетая пальцы. Аль-Хайтам закусил изнутри щеку, — мне кажется, ты предпочитаешь более открытый метод коммуникации.         Кто-то сзади многозначительно хмыкнул, и, вместо того чтобы расцепить руки, Кавех подсел ближе, загораживая на них обзор.         В чужих взглядах порой легко читалась зависть: Кавех был слишком желанным для многих, но Аль-Хайтаму эта мысль до тошноты претила.         После трех громких хлопков в ладоши голоса затихли. Профессор Камаль прочистила горло и, поджав губы, начала:         — Итак, ваша поездка подходит к концу! Если вы не забыли, то в рамках этой поездки предусмотрено укрепление связей между даршанами для научных объединений и совместных работ! Для обмена знаниями вам предложено поделиться на группы для реализации проекта на свободную тему!         Вновь поднялся шум.         Студенты переговаривались: кто-то охал в изумлении и радовался предоставленной возможности, кто-то возмущался из-за нежелания тратить и без того небольшое из-за учебы количество свободного времени на дополнительные исследования.         Аль-Хайтам вздохнул. Работа в команде не прельщала. Студенты с одного даршана часто не могли найти общего языка, обмениваясь лишь разногласиями, а что говорить о совместном проекте в большой разношерстной группе, где каждый преследует собственные интересы и имеет разный подход к исследованиям.         — Разве студенты выпускного и первого курсов смогут закончить проект вместе? — спрашивал кто-то на соседних рядах.         В Академии не было четкого понятия временных рамок для масштабных исследований. Ученые посвящали им целые жизни, не ограничиваясь годом выпуска из альма-матер. Бабушка всегда говорила, что при желании учиться в Академии можно всю жизнь. И так оно и было. Странствующие ученые путешествовали из региона в регион в поисках новых знаний и все еще служили Академии, покорно принося полученные знания мудрецам.         От этих мыслей Аль-Хайтама передернуло.           Он много думал о своем пути: сможет ли он стать кем-то вроде родителей или бабушки, чьи имена навсегда останутся в печатных изданиях и памяти предшественников, но ни разу не приходил к верному ответу. Достижения, обрамленные в рамку из шлифованного дерева и навеки вложенные под стекло — суррогат, которым ему тешиться не хотелось. Внимание, слава, почет — ничто, по сравнению с удовлетворением личных интересов и жизнью, где нет необходимости соответствовать чужим ожиданиям.         — Какую тему выберем? — у Кавеха же глаза сияли. — Знаешь, не хочу звать кого-то из Хараватата, кроме тебя, уж извини. Ваши такие противные.         — Хочешь сделать проект вместе? — Аль-Хайтам застыл, впиваясь взглядом в собственные колени.         Замечание об однокурсниках ничуть не тронуло. Местами он был согласен с Кавехом. Работать в группе с кем-то из них в самом деле сулило кучу головной боли и непременный раздор. Но больше волновало другое — совместное исследование не слишком вписывалось в их диаметрально противоположные системы взглядов.         — Ну да, а ты думаешь иначе? Наши взгляды разнятся, Хайтам, я не глупец, чтобы отрицать очевидное, но разногласия — лишь способ прийти к истине, — Кавех тепло улыбнулся. — И с Ртавахиста тоже. Сам знаешь, их воплей о вечном и далеком я не вынесу.         Кавех звучал убедительно, даже слишком, что Аль-Хайтам решил не подвергать сомнениям его слова.  

***

          В Фонтейне темнело позже. Разница во времени с городом Сумеру не была существенной, но собственные ощущения не подводили — в это время Аль-Хайтаму уже хотелось спать. И пусть его привычный режим сна был сбит уже давно, еще до поездки сюда, тело все помнило и настойчиво давало об этом знать.         Веки потяжелели. Он потер глаза пальцами.         Местный рынок был просто огромным, прилавки ломились от товаров как местных, так и заморских. Торговцы даже стояли молча, едва ли подавая голос в попытке привлечь клиентов — очереди и без того были длиною с десяток метров.         Ценники на товарах значительно разнились от сумерских, дороговизна простых товаров, за которые дома взяли бы троекратно меньше, удивляла. Наценка была неоправданно велика, Аль-Хайтам понял это по быстро опустевшему кошельку — моры хватило всего-то на бутылку шампанского для бабушки, такую же для них с Кавехом и небольшой сверток со сладостями на вечер.         — Отметим наш последний день? — Кавех закусил губу и взял в руки бутылку.         — Наш последний день здесь, — поправил его Аль-Хайтам. Подобная риторика навевала тоску.         — Не придирайся к словам, — фыркнул Кавех.         — Веду себя как подобает противному харавататцу, — съязвил Аль-Хайтам, и на его лице появилась улыбка.         Кавех закатил глаза. Их руки мягко соприкоснулись от движения, но проявлять чувства в открытую — желание из разряда невозможных, по крайней мере в нынешних реалиях. Неизвестно, как бы отреагировала Академия, и насколько бы Аль-Хайтаму не было плевать на мнение мудрецов, не хотелось жертвовать ни своим местом, ни Кавеха.         Оставалось довольствоваться призрачным теплом, покалывающим на кончиках пальцев.         — Идем на пляж, — предложил Кавех, обращаясь взглядом к небу. Наверху красовался кровавый закат.         Привычка провожать солнце на ночь никуда не делась, разве что закаты в Фонтейне были другими: на контрасте с серыми зданиями, что отливали синевой гигантских морей, они чудились чересчур холодными по сравнению с теплотой сумерской зелени.         Волны омывали гладкий белый песок и громко шумели, никого вокруг не было видно, пляж пустовал.         — Откроем бутылку сейчас? — Кавех снял с себя рубашку, оставаясь в одной тонкой полупрозрачной безрукавке, и кинул ее на песок.         — Пожалуй, — кивнул Аль-Хайтам и уселся рядом, подгибая колени.         Ветер обласкивал его лицо, развевал волосы, которые щекотали щеки и шею. Аль-Хайтам откупорил бутылку, пробка с глухим звуком выползла наружу. Запахло розами.         Выпить и правда было разумнее здесь, соседи по этажу — пара первокурсников с Амурты — косились на них так, словно они не просыхающие пьяницы, коих гонял Ламбад из таверны, будто сами не пили почти что каждый вечер на традиционных попойках в холле отеля, пока профессор Камаль тяжело вздыхала и сжимала за рукав коллегу, тщетно пытаясь успокоиться.         Вино Фонтейна по качеству едва ли могло сравниться с сумерским. Чистое, вкусное, сладкое, оно пилось легко и не преподносило на утро неприятных сюрпризов в виде головной боли и тошноты. Конкурировать с ним могло разве что мондштадтское из одуванчиков — довелось попробовать единожды, когда один весьма состоятельный человек вручил бабушке бутылку в знак благодарности за помощь с поступлением его одаренному, но ленивому сыну.         — Тебе нравится здесь? — спросил Кавех, отпивая из горла. — Их судебная система представляется мне настоящим абсурдом. Театр, полный зрителей, и в роли актеров реальные люди, чью судьбу решает машина, — Кавех скривил лицо и повел плечами.         — По-твоему лучше, чтобы судьбу людей решал кто-то вроде Азара?         Кавех выдохнул:         — Не отвечай вопросом на вопрос. И это крайности, Хайтам.         — Нравится ли мне здесь? Ничего необычного, — ответил Аль-Хайтам. — А о суде, ну, если же эта машина работает исправно, то не вижу проблем в остальном.         — Все равно не понимаю, как люди здесь живут. Эти здания-громадины, все разговаривают, словно неживые, куча меков, они же только страх вселяют, — Кавех взмахнул руками. — Никакой свободы. Чувствуешь себя, как в клетке.         Кавех начинал злиться. Аль-Хайтам все понял быстро. Он говорил о матери. И как бы тот ни старался скрыть свою глубокую обиду на нее под маской всепрощения, она то и дело всплывала вновь, а шампанское лишь подначивало ее сделать это стремительнее.         — Помнится мне, прошлой ночью ты не хотел покидать это место, а теперь кривишься от мыслей о жизни здесь, — Аль-Хайтам наклонил голову вбок. Кавех отвернулся. В воздухе повис немой вопрос.         — Хайтам, я не могу прийти к ней сейчас, — на выдохе проговорил Кавех и проморгался.         Он прекрасно знал, что разыгрывать перед Аль-Хайтамом спектакль нет никакого смысла — тот давно все прочел между строк. Удивительная полярность взглядов плавно нивелировалась способностью чувствовать друг друга на самом бесшумном уровне, где слова были за ненадобностью.         Аль-Хайтам понимал Кавеха с полувзгляда и считывал все его намерения, то же и получал в ответ. Это было по-странному приятно, он словно постоянно был обнажен перед ним, не имея ни малейшего шанса что-либо оставить при себе, но эта уязвимость не доставляла дискомфорта.         Кавех пожевал изнутри щеку и медленно со свистом выдохнул, укладываясь головой к Аль-Хайтаму на колени.         — Почему нет? — Аль-Хайтам погладил его от ключиц до щеки и запустил пальцы в волосы.         Солнце садилось и падало теперь на песок, лица и руки. У Кавеха волосы переливались, и покрасневший нос начинал облазить, обнажая еле заметные созвездия веснушек.         — Ее жизнь только начала налаживаться, — прикрыл глаза Кавех, — я не хочу, чтобы ей снова было больно.         — Твои размышления в корне неверны, — Аль-Хайтам звучно цыкнул. — Мать тебя любит, и я не могу представить ситуации, где ты бы доставил ей боль одним лишь своим присутствием. Тебе не приходило в голову, что, узнай она о твоем молчаливом пребывании здесь, расстроится куда сильнее?         — Приходило, разумеется, — Кавех покачал головой, — но она не узнает.         — Мне кажется, что тебе пора перестать скрываться от самого себя в попытке уйти от собственной реальности. Если ты увидишь ее, то больно будет тебе, — не выдержал Аль-Хайтам. На скулах заиграли желваки.         Аль-Хайтам заметил, что дышит слишком часто. Шампанское ударило в голову. Он не был зол на Кавеха, скорее на ситуацию, в которой тот пребывал не по своей вине и сам же того не понимал, закапываясь в пучину собственных угрызений совести все глубже.         Искреннее желание помочь выливалось в мнимый контроль и нерациональное желание рационально выстроить ситуацию под углом своей точки зрения. Но Кавех никогда не являлся синонимом практицизму, отчего и не вписывался ни в одну из рамок привычного видения мира Аль-Хайтама.         — Я не изменю собственного выбора и решения, Хайтам, просто прими это. Мои решения могут быть неправильными относительно чужого образа мысли, но это не значит, что они не были обдуманы мной и приняты на горячую голову. Сейчас я здесь с тобой, и больше мне не хочется ничего, кроме как проводить этот закат без посторонних мыслей. Просто позволь мне сделать это, прошу, — Кавех сильно сжал его ладонь, а затем поднялся на ноги.         Аль-Хайтам промолчал, но внутри него шумел диссонанс. Кавех разрушал его парадигму, и не было ни единой мысли о том, что ему с этим делать. Аль-Хайтам пытался примерить на себя все то, о чем тот говорил, но все оно ему не шло и не подходило, как костюм, купленный не по размеру.         Кавех протянул руку и улыбнулся. Его поразительная способность сглаживать углы была для Аль-Хайтама загадкой, но ему всегда хотелось протянуть ладонь в ответ.         — Искупаемся? — вопрос был задан просто так, ведь Кавех уже разделся сам, и стягивал с Аль-Хайтама мкасар.         Жара вперемешку с шампанским сильно разгорячила тело, и прохладная вода была настоящим спасением. Песок нагрелся и мягко проваливался под ступнями, пока они бежали к волнам. Голова снова опустела.         Солнце перебиралось за горизонт, напоследок одаривая теплыми алыми лучами поверхность воды. Зайдя в море по грудь, Кавех повернулся спиной, он заплетал волосы в косу, чтобы те, намокая, не липли к лицу. Пряди переливались на свету, словно сами были сотканы из золотых лучей — солнечное сплетение.  

***

        Подходя к отелю, они оказались замеченны Лизой, и по ее взгляду — как всегда любопытному, — она оказалась здесь не просто так.         — Да от вас за километр несет, — хитро сощурилась она.         — Шампанским? — Аль-Хайтам крепче сжал в руках сумку с бутылкой и сладостями.         — И приторно-сладкой влюбленностью, — она мечтательно прикрыла глаза, — чем занимались, расскажете? Или позволите пофантазировать?         — Мы плавали в море и много целовались, а сейчас идем в нашу комнату, чтобы продолжить. Теперь можешь начать фантазировать, — без капли смущения ответил Кавех и облизнул соленые после мокрой воды губы.         У Аль-Хайтама свело скулы от неловкости, и он непроизвольно сжал чужую ладонь.         — Обязательно, после того как вы расскажете мне, где капсула, — тон ее голоса сменился на более серьезный.         Аль-Хайтам вдруг поймал себя на мысли, что не вспоминал об истории с Азаром и поисками с того момента, как объявили о поездке. Они так и не поговорили с Кавехом о тех записях, что оставил его отец. И сейчас, когда Кавех заметно напрягся, Аль-Хайтам понял, что этот разговор стоило начать гораздо раньше. Сейчас отсутствие капсулы внутри древа в городе объяснить было очень легко.         — Так это ты нашел ее?         — Да, — сдался Кавех, — я тогда всю ночь не мог глаз сомкнуть и понял, что сердце Сумеру — это дерево, держащее город.          — И что ты с ней сделал? — Аль-Хайтам испытывал смешанные эмоции. От страха до непонимания, к чему был этот молчаливый риск и жертвенность.         — Я… — Кавех замялся, в его глазах читалось смятение, — я продал ее на рынке как безделушку за пару сотен, — он открыл рот и повел челюстью, стыдливо опуская взгляд.         — Как тебе это в голову пришло? — Аль-Хайтам едва не отшатнулся от него, все еще силясь осмыслить сказанное только что.         — Не начинай, прошу! — встрепенулся Кавех.         — Кому ты продал ее? — спросила Лиза, но она, в отличие от Аль-Хайтама, была спокойнее. — Завтра мы вернемся и, быть может, успеем выкупить и перепрятать. Вряд ли кто-то в Сумеру с охотой позарится на барахло.         Кавех жалобно взвыл.         — Я продал ее не в Сумеру, а здесь.         — Ты что? — выдавил Аль-Хайтам. Лиза закусила губу.         — Я выдал ее за ширпотреб, никто и не додумается воспользоваться ей по назначению! Купит какой-нибудь болван и поставит пылится на полку!         В ушах застучало. Раздражение наслаивалось на подступающую тревогу, отчего в животе скрутился болезненный жгут.         — Перестаньте так на меня смотреть! — стенал Кавех, метаясь взглядом от Аль-Хайтама к Лизе, но не находил поддержки.         — Иногда мне кажется, что твои поступки продиктованы неизвестным желанием навредить самому себе, — процедил Аль-Хайтам вполголоса, царапая пальцем свою ладонь.         — Я просто пытался защитить вас! Скажи, что ты тоже разочарован во мне! — кивал головой Кавех, после чего развернулся на пятках и быстрым шагом направился по лестнице наверх, где располагались жилые комнаты.         Лиза сильно надула щеки и выпустила воздух.         — Не нужно было мне начинать этот разговор сегодня, — виновато сказала она.         — Глупости, — отрезал Аль-Хайтам. — Сегодня, завтра, послезавтра — результат был бы тот же.         — Не будь к нему строг, он ведь хотел помочь, — пожала плечами она, — и, если так подумать, это не худший исход из возможных.         Когда пелена возмущения и негодования наконец рассеялась, Аль-Хайтам смог оценить поступок более конструктивно и, к счастью для Кавеха или же для самого себя, пришел к выводу, что решение в самом деле не было лишено смысла.         Занимаясь поисками, они не продумывали, что именно сделают с капсулой, если найдут, и как смогут избежать поимки матрами или мудрецами.         Кавех был в комнате. Он лежал лицом к стене, явно демонстрируя обиду.         Аль-Хайтам замер. На языке осела горечь произнесенных сгоряча слов, и сердце посетило новое чувство — стыд, ранее ни разу не испытываемый Аль-Хайтамом за сказанные слова, даже если те были чересчур резки. Сейчас же, пусть разум твердил очевидное — поступок Кавеха сумасброден и импульсивен, местами неверен и опасен, все там же, в солнечном сплетении, зрела вина и непреодолимое желание любыми путями прийти к мирному разрешению.         Кровать прогнулась под весом, когда Аль-Хайтам опустился на край и расправил по бокам ладони. Слова в голову не шли за неимением понятия, что говорить в таких случаях.         — Ты обижен, — не то спросил, не то констатировал Аль-Хайтам, и, помолчав с полминуты, за отсутствием чужой реакции продолжил: — Мне бы этого не хотелось.         — Я знаю, что должен был рассказать тебе, но ты бы наверняка стал противиться моему решению! — резко развернулся Кавех. И в его голосе, немного осипшем, все еще ощущалось что-то болезненно-печальное. — Со мной так всегда, Хайтам, я…         Голос сорвался. Кавех вдруг из старшего, всегда уверенного и стойкого, способного заткнуть за пояс любого, ощутился куда уязвимее.         — Твое решение не плохое, — ровно произнес Аль-Хайтам, — оно, конечно, совершенно безрассудное, и я наверняка попытался бы тебя остановить, но в имеющихся обстоятельствах и при нынешнем исходе оно звучит разумно, пусть и все еще крайне опасно. Мне бы хотелось избежать конфликтов между нами.         Кавех улыбнулся и нащупал на кровати чужую ладонь.         — Ты бы просто мог сказать, что волнуешься за меня. Я тоже не желаю ругаться с тобой.  

***

              Аль-Хайтам долго старался вспомнить, когда еще прежде он так не любил тишину, когда он ее так ненавидел. Все эти его старания — и те напрасны — были лишь способом задернуть перед глазами шторы, чтобы не возвращаться в кошмар, который окружал его вот уже несколько дней. Сколько точно — он не помнил, хоть поначалу и считал, загибая длинные пальцы. Наверное достаточно, чтобы углы в доме поросли противной пылью, как и ей же книжные полки. Серый налет покоился тонким слоем на переплетах и вихрился как сумасшедший, взлетая, стоило пройти рядом. В чайничке зацвели бирюзой чайные листья.         Бабушки не стало неделю назад, если верить черной пометке в надорванном календаре, куда Аль-Хайтам тыкал пальцем. Прямо в день их возвращения из Фонтейна.         У Аль-Хайтама тогда не ушла из-под ног земля, не рухнул и не перевернулся мир — он ведь знал, что так будет, — просто стало пусто. В большом доме, в собственных мыслях. Одно только сердце не хотело оставаться одно, не отдавало последнее, к чему успело так крепко прикипеть.            Он пришел к Кавеху, когда стены начали отвечать ему эхом, а после тишина оглушила окончательно. В доме запахло рассохшейся древесиной старой резной мебели. И собственное отражение в зеркале осточертело до зубного скрежета.         Круги под глазами уже стали цвета фонтейнского неба в золотой час, когда оно, запятнанное серыми облаками, превращалось в ночь. Желудок скручивало, голова раскалывалась, но вся эта боль была ничем по сравнению с тем, как болело его нутро. Ведь сколько не готовься, не мужайся — будешь застигнут врасплох.         Кавех ждал его в Саду Разан, как оказалось, каждый вечер на закате, и, когда увидел, вцепился в его мантию, зачем-то надетую вечером, крича и требуя объяснений. Весь красный и с бледными, уже сухими дорожками слез на щеках. Аль-Хайтам бы непременно отметил его красоту, если бы не был так охвачен болезненным смятением перед словами, которые следовало впервые произнести вслух.               Он стоял, руки по швам, взгляд куда-то мимо. Тот постепенно сужался до чужих губ, складывающихся в разные формы, по которым Аль-Хайтам мог прочесть слова, и едва ли заставил себя наконец открыть рот.         Кавех сначала замер, переваривая услышанное, отшатнулся и с силой зажал рукой рот до побелевших костяшек, а после ринулся к Аль-Хайтаму, сгребая того в охапку. У Кавеха в голосе слышался ужас, и он же читался во взгляде потемневших глаз, неумело скрываемом за отросшей золотистой челкой. Аль-Хайтам невольно и с тихой печалью предположил, что же тот чувствовал, когда умер его отец, если чужое горе вызывало в нем столь глубокие чувства.         Наверное, поэтому Кавех узнал обо всем не в самый первый день. Эмпатия стала чем-то вроде заразы, которую Аль-Хайтам впитал, дыша с Кавехом одним воздухом.         Под пальцем шершавая поверхность тонкой бумаги и ненавистное число, обведенное в черную рамку. Аль-Хайтам пошевелил ноздрями — чаем запахло.         — Выпьешь чаю, м?         Голос Кавеха разбавлял тишину, пусть и слышался не так отчетливо. Аль-Хайтам был благодарен — этот голос тянул его на поверхность и удерживал там. Недолго, но достаточно, чтобы нахвататься воздуха и не задохнуться на дне.         Кавех на вид был обычен: с улыбкой, собранными волосами и той самой душой нараспашку, из которой позволял себя черпать. Его выдавали только круги под глазами и руки, что потряхивало не из-за чертежных принадлежностей — он к ним не прикасался. Бессонные ночи они делили на двоих — поровну. И бездна его разбери, зачем Кавех не спал.         — Хайтам. Выпей, — голос построже, Кавех стукнул чашкой о стол и подобрался к столешнице, где в сумках лежали продукты. Аль-Хайтам и не заметил, когда тот успел их купить.         Кавех зашуршал на кухне пакетами, Аль-Хайтам взял в руки чашку. Мятный. Бабушка делала тот же. В чайничке ярко поблескивало белое донце.         Кавех.         — Ты ведь не ел ничего, — с укором сказал он. И вся его забота — строгая и нежная, назидательная, пронизывала что-то там, в солнечном сплетении, где зияла дыра, и медленно сшивала ее обратно. — Что ты любишь есть на ужин?         — Без разницы, — бросил Аль-Хайтам, и его передернуло от собственного голоса. По ощущениям, он молчал целую вечность.         Кавех кивнул и принялся рыскать по полкам. Аль-Хайтам же молча наблюдал. Кавех такой суетливый, он хмурился, читая названия на разных коробочках, что находил в ящиках, заправлял за уши волосы и шумно выдыхал каждый раз, как задумывался о чем-то.         И удивительно много молчал.         — Бабушка часто жарила рагу сабз, когда я был маленьким, — вдруг зачем-то сказал он.         Аль-Хайтам тогда не знал, что бабушка в готовке была крайне плоха, и ее жареное рагу — лишь попытка приготовить то правильно, так ни разу и не увенчавшаяся успехом.         К горлу подкатил ком. Впервые за больше, чем неделю. Собственный кадык вдавливался в гортань и мешал дышать, вытесняя изнутри что-то, болезненно выползающее наружу. Мышцы лица тоже подвели — подбородок задрожал, губы скривились.         И вот он снова мальчик, потерявший семью, который за челкой скрывал слезы и ковырял носком форменных туфель деревянный пол, вглядываясь в собственные колени, на которых отпечатывались соленые капли.         — Кажется, я только что пожарил суп, — Кавех держал в руках старую книгу с рецептами, заполненную бабушкиной рукой.         У Кавеха закатанные по локоть рукава с зелеными брызгами соуса на сгибах ткани, красные щеки и широкая опасливая улыбка. И от взгляда на него сердце то падало куда-то вниз, то отталкивалось и подпрыгивало до самого горла, с новой силой проталкивая засевший в горле ком.         В этом полном душевном раздрае, разбитый и одинокий в своем горе, ненавидящий суету, шум и чужую жалость, Аль-Хайтам смотрел на Кавеха, обводящего ложкой тарелку по кругу, и видел в нем свое спасение. Свой маяк, на свет которого отзывалась красная ноющая сердцевина.         — Ты чего? — Кавех на мгновение замер, опуская тарелки на стол.         Аль-Хайтам стоял посреди комнаты, руки по швам, взгляд прямо в глаза. Очередное осознание, как удар по голове, и приятное волнение от слов, которые следовало впервые произнести вслух.         — Я люблю тебя.