measure of

«Свобода — это возможность человека самостоятельно выбирать вид деятельности, следовать собственным желаниям, интересам, целям, которые формируются в рамках…». К чёрту. Свободу невозможно описать словами или обхватить руками — её необходимо чувствовать. Она должна впиваться в шею, словно натянутая струна, норовящая отрубить твою голову — тем самым, избавляя от сожалений, страхов, радостей, присущих человеку. Балансировать на лезвиях ножей, проходиться плетью по болезненным воспоминаниям, а после — оглаживать нежно-нежно, точечно, заживляя нанесённые раны. Свобода должна быть воздушнее облака, массивнее Юпитера, светлее Сириуса. Своим масштабом должна разрушать вселенные, подобно чёрным дырам. Или свобода никому и ничего не должна? Сила, независимость, всё такое. Свобода — это ощущение праздника. Свобода — это абсолютная, разросшаяся до космических размеров пустота. Громкая до безмолвия, молчащая навзрыд — идеальная в своём противоречии. Николай тоже был пронизан противоречиями, однако осознание этого сковывало сильнее, не давая приблизиться к романтичным идеалам. Но он — вольная птица с надрезанными крыльями. Падающая звезда. Комета, которая, приближаясь к земной орбите, затухает. Разбивается о пространство и время, моментально — примерно за десять тысяч лет — умирает. Он — нелинейное, ломающее четвёртую стену повествование, заложенное в примитивный сюжет. Небесное и земное. Горячее и холодное. Идеальное сочетание логики и расчёта. Высшее существо. Вот только очевидно, что речь сейчас совсем не о Гоголе: он не приверженец рассказов о себе и лирических исповедей. Выдерживать интриги, спутывать чьи-то карты, вмешиваться в грандиозные планы, осмеивая их — в его духе. Делиться тем, что лежит на сердце — нет-нет, совершенно секретно! Шарм театральной постановки заключается в наличии масок: возведённая до абсурда Дель-арте, мольеровские мотивы, трагикомедии Шекспира — всё, кроме искренности. Совершенно неуместная на сцене, непонятная простому обывателю, неподобающая для искушённого потребителя. «Лишняя», если упрощать. Порой Николай тоже чувствовал себя лишним: его идеалы свободы не вписывались ни в какие рамки, оставались девиантной загадкой для общества. Это расстраивало, ведь, к несчастью, люди были так недальновидны, что пропадали в фатализме, скованные по рукам и ногам цепочкой судьбы, неизбежностью зла. «Зло», кстати, обладало чёрными смолянистыми волосами и мягкой, почти ласковой улыбкой. Оно почти по-отечески прижимало к себе и божьими устами глаголило истину. Но что есть истина? Ранее ответ терялся на страницах неизданных книг, в глубинах Мёртвого моря, в дальних углах чердаков — однако сейчас пазл складывался воедино, отпечатывался на сетчатке аметистовых глаз, в которых Гоголь действительно утопал: вот, что являлось настоящим мёртвым морем. Но что есть «зло»? Николай по-детски зажимал уши и мотал головой, не решаясь услышать правду. Всё-таки, слово было опаснейшим оружием, которое, находясь в умелых руках, могло разрушить всю идеологию, выстроенную Гоголем в эпатажный карточный домик. Впрочем, «зло» и не настаивало на разговоре, продолжая скромно улыбаться. Николай любил публичные представления, забавные фокусы, искажать факты потехи ради и викторины. Загадки пробуждали в сердце неописуемый азарт, и сосредотачиваться на их решении было одним удовольствием. Поэтому он предпочитал собирать образ Фёдора по кусочкам, связывая воедино каждую деталь, подмечая любые мелочи. Он хотел окунуться в него, как в «мёртвое» море, но боялся быть утянутым внутрь, потревожить то, что скрывается в загадочных пучинах. Это станет не просто ограничением, а навсегда сломает личность Николая, которую он едва удерживал в узде, отличая от бесчисленных масок. Это заставит его привязаться, якорем уйти под воду — испытать те чувства и эмоции, которые отбирают у человека право на моральный выбор. Впрочем, сдержаться не удалось: щёки обжигало предательским огнём, когда ледяные руки прикасались к ним, чужой голос завораживал, а также рассказывал об интересных вещах: волей-неволей, начинаешь прислушиваться — особенно, когда в обычных обстоятельствах из твоего собеседника не выжмешь и слова. Фёдор говорил о религии, о собственном прошлом: про наследственную анемию, сюиту для виолончели, которую разучивал в юношеские годы — о планах на будущее: упоминал тюремный комплекс «Meursault», сетовал на собственных напарников, успешно проваливших «Каннибализм», а после — предложил взаимовыгодное сотрудничество. Гоголь не смог бы отказаться при всём желании — не тогда, когда на чужих устах вкрадчиво блестит улыбка, а глаза сияют неизвестностью — и пугается собственных мыслей.

***

Если он – высшее существо, то Николай — низменное создание. Что-то из разряда овец в волчьих шкурах, тварей дрожащих, притворяющихся право имеющими. Иначе как объяснить, что попытки забыть Фёдора, выбросить из головы, соскрести с кожи лезвиями, смахнуть, как наваждение, ни разу не увенчались успехом? Он ядом въелся под кожу, растёкся по венам и поразил мозг. От него выворачивало наизнанку, трясло, как человека, оказавшегося на морозных улицах Петербурга без верхней одежды. Если симпатия, любовь, одержимость ощущаются именно так, то, пожалуйста, принесите Гоголю приз дружеских симпатий — он не собирается это терпеть. Свобода отдалялась так же, как отдалялся Достоевский: после осуществления первой части плана, они стали видеться гораздо реже. Точнее — совсем никак. Гоголь кружился по собственной комнате, пытаясь унять тревожность, устраивал пару-тройку весёлых — фатальных для окружающих — представлений, выцарапывал «Н+Ф» на стенах, а после смеялся с собственной глупости (Фёдор наверняка осудил бы его), ногтями соскребая надпись. Пару раз мужчина пробовал поделиться собственными мыслями с людьми неискушёнными, но оставался неправильно понятым: немудрено, ведь связь, которая установилась между ним и Достоевским — нерушимая. Её, так же, как и свободу, не потрогать. Не понять умом и логикой, не измерить аршином — это нечто абсолютно модернизированное, интимное в своей платонике. Точно не для чурбанов вроде Гончарова и Пушкина! Точно не для остального мира. Она растекалась по нотам музыкальных произведений, навязчивым мотивом оседала на устах, изматывала: наверняка, столкнувшись со стенаниями Николая, аметист в чужих глазах заискрился бы пониманием. Необходимо-ненужным, болезненно-сладким: тем, которое Гоголь когда-то не мог найти, а потому задыхался от одиночества, которое пряталось за спинами незнакомцев и коллег, насмешливо смотрело из зазеркалья. Клубилось по углам комнаты, простиралось пылью по подоконнику и давно увядшим растениям. Изоляция наполняла сердце страхом, однако, вместе с этим, дарила радость от жизни: «Если чувствуешь — значит, живёшь». Несложная аксиома, заточенная в его сознание, выверенная оковами времени. Но был один нюанс: После встречи с Фёдором чувствовать больше ничего не хотелось. Жить — тоже не особо. Лучше было бы просто забыться в нирване, отделиться от собственного тела и потеряться где-то далеко в небосводе. сгореть, подобно Икару, вознестись к вратам эмпирея — тем самым, приблизившись к божественному. Прикоснуться к созданию, которому человеческие эмоции — видны, как на ладони, но чужды, а любовь — противоестественна. Увы, это невозможно: Николаю не добиться ничего, кроме короткого — всё-таки, они коллеги, не более — разговора и дежурной улыбки. Тот разговор был единоразовой акцией, блажью и милостью. Жажда большего ярмом сдавливала шею, практически ломала её осознанием: это ловушка — он не сможет находиться рядом с Достоевским, но поодаль — не сможет сделать вообще ничего. Тело наливалось свинцом, а ноги становились ватными от мысли о том, что больше никто не сможет его понять, разделив идеалы свободы. Никто не выслушает, заинтересованно наклоняя голову вбок, кивая в такт порывистым фразам. Слова Фёдора драгоценнее золота, дороже ювелирных изделий и священнее, чем кровь мучеников — они отзывались болью в сердце, и Николай был готов вырвать его из собственной груди, бросить к чужим ногам, чтобы услышать ещё. К сожалению, больше они не разговаривали: Достоевский был внимательным к мелочам, рассматривал их дотошно, под микроскопом, читал людей, как открытые книги, а потому в пустой болтовне не нуждался. Логические цепочки преобладали в его мышлении, но вместе с этим казались неправильными уже Гоголю: философия лучше подходила к чужому образу, со временем ставшему практически родным. Однако понятия «правильного» и «неправильного» совсем не вписывались в мировоззрение Николая, вызывали противоречия: почему разум твердит об одном, а сердце вторит о другом? В черепной коробке роилось слишком много мыслей, которые не выходило привести в порядок: неуместные и жестокие, они отвлекали от самоцели его существования. Гоголь хотел прострелить собственную голову, чтобы не думать, однако слишком дорожил жизнью: «чувствуешь, значит живёшь»? Бессмысленно. Идеальный в своей неправильности: в астенической худобе, в синяках под глазами, в малокровных губах — Достоевский был противоречием в чужой жизни, нарушителем свободных порядков. За нарушением должна последовать санкция. Как наказание за преступлением! Ведь мир — преступен в своём грехе. Человек не может прожить ни дня, не согрешив: мысли, чувства, намерения, открытые действия — всё подталкивает человечество к грязи, и Николай прекрасно это осознаёт. Его эмоции — неправильны и порочны, их невозможно контролировать. Мотивация — устрашает, вызывает шок у простых обывателей. Ей покровительствует самое мерзкое, что существует во вселенной, подстерегая на каждом шагу, и он принимает это с гордо поднятой головой. С кровью на руках, со свободолюбием, заточённым в грудной клетке, с безответными чувствами, ножом застрявшими под рёбрами. А Фёдор — слишком идеален. Белоснежен, как чистый лист, на обратной стороне которого, однако, разрастается огромная клякса. Он никогда не показывает собственные недостатки, лелеет образ божественного, совершенного. его эмоции — остаются загадкой, сокрытой под Туринской плащаницей, потерянной за пределами Бермудского треугольника. За это Гоголь его полюбил. Или возненавидел? Очередное дурацкое противоречие, которое не вписывается ни в одну из картин мира: безукоризненно правильный для мира людей, чересчур мрачный, скованный собственными принципами и амбициями — человечный, способный понять, а не осудить — для божественного. Интересно, а переживает ли Достоевский, что не вписывается в общество? Так, как когда-то переживал Николай, на протяжении двух десятилетий надеясь на одно — понимание. Попытки вырваться из оков собственного образа, раскрыть настоящие намерения, поделиться идеями обратились успехом, стоило в его жизни появиться Фёдору — и он даже ничего для этого не сделал! Воистину — человек, чистотою превосходящий любую в мире благодетель. Интересно, радуется ли Фёдор своей исключительности? Потому что Гоголь — очень даже! Сталкиваться со страхом, брезгливостью — незаинтересованностью — в чужих глазах стало привычкой: изначально — тяготящей, но в скором будущем начавшей забавлять, выглядеть, как эпатажное выступление. Родившись в мире людей, он словно вытянул билет на гастроли цирка-шапито́: их эмоции казались такими далёкими, но, в то же время, близкими сердцу. Он не разделял человеческие страхи, живя в собственном мире, но продолжал любить приземлённые вещи: например, пирожки с вишней, комедийные передачи по телевизору, солнечную погоду… Возможно, если он отключит голову, то даже сможет вписаться в устоявшуюся систему! Забыть о способностях эспера, кардинально изменить внешность, получить образование, познакомиться с прекрасным человеком: таким же приземлённым, лишённым критического мышления — как и остальные, завести семью? После — найти работу, превратиться в офисного планктона и притворяться им до самой старости. Это было бы до тошноты уморительно! А что потом? Смерть? В окружении любящих людей, которые, приличия ради, сфальсифицируют печаль, а после — когда ты отбросишь коньки — начнут войну за наследство? Или, если судьба решит в кои-то веки вмешаться, смешав карты в твоей идиллии, погибнуть в результате несчастного случая? Тоска тоской. Всю жизнь ограничивать себя, чтобы в результате пасть жертвой фатализма? Конформистское существование совершенно не прельщало, а чувствовать себя марионеткой в руках судьбы — значит, идти наперекор своим жизненным принципам. Гоголь стремился к пониманию со стороны, однако осознавал, что среди пассивного общества, не готового выйти за рамки собственного сознания, ему не место. На все попытки сорвать с них оковы, выпустить, как птиц из клеток, люди реагировали одинаково: жались нерадивыми птенцами к прутьям, поспешно надевая кандалы обратно на руки — они просто не понимали. Кто-то — открыто выражал негодование, отрицая очевидное, кто-то — вежливо улыбался, даже не пытаясь вникнуть в суть чужих слов. Николай не настаивал: жизнь в неведении — это тоже выбор. Неприятный, оседающий комом недосказанности в горле и флёром высокомерия, но выбор. Люди часто принимали решения, не осознавая, что, по сути, у них нет права перечить судьбе. Личный интерес мужчины заключался в том, чтобы найти человека, готового взглянуть правде в лицо, посмеяться над своей ничтожностью и, возможно, проникнуться идеей свободного существования: вне физической плоти, вне навязанных обществом рамок и идей, вне негласной иерархии. Мысли о том, что когда-нибудь он столкнётся с личностью, которая не просто разделит эти ценности, но и перевернёт их с головы на ноги, ранее казались причудливой сказкой, миражом, навязанным несбыточными надеждами. Но случилось то, что случилось: Спасибо, хоть на путь истинный не наставил — Гоголь такого диссонанса просто бы не пережил. Интересно, а изменилось ли что-то в жизни Фёдора после их знакомства? Наверно, немногое. Николай не отличался от Пушкина или Гончарова, представляя собой очередную ступеньку на пути к совершенному будущему. Он — не больше, чем театральное выступление. Кукольный театр, в котором Достоевский просто дёргает за ниточки, холодным тоном отдавая приказы. Фёдор не знает никаких отношений, кроме рыночных: их дружба — не больше, чем взаимовыгодное партнёрство, в котором нет места эмоциональной привязанности. Иногда казалось, что Достоевский не испытывает никаких чувств: он неземное, идеальное, свободное от проблем, навязанных обществом — нечеловечное. Но со временем Гоголь осознал, что это далеко не так, и что мужчина похож на вязаник, сотканный из чужих прегрешений и неоправданно великих планов. Его лицо не сочилось безразличием, напротив — отражало на себе тяготы за судьбы всего сущего, отвращение к происходящему. Фёдор был рабом собственных амбиций и идеалистического мировоззрения: он любил и ненавидел человечество, но, одновременно с этим, к одному конкретному человеку себя никогда не привязывал. «Ты любишь всех, а, значит, не любишь никого», всё такое. В его понимании под «возлюбить ближних» подразумевается «использовать и бросить на обочине, отдав на съедение крысам»? Забавно. Николаю — нонконформисту, не зависящему от чужих мнений, безразличному к судьбам человечества, но намертво, как наручниками, приковавшему себя к одному-единственному — «ближнему» — человеку, такое по душе. Достоевский — несовершенный и смертный идеал, сердце которого разъедает пустота, ангел, сброшенный с небес за преступление в форме излишнего высокомерия. Гоголь ощущает себя змеем-искусителем или классическим лордом Генри в одном флаконе, когда вознамеривается прикоснуться к совершенству. Человечный, простой, как пять пальцев, незамысловатый, почти свободный от переживаний — он обрушится наказанием на чужую голову и за всё отыграется. За невзаимную любовь, свалившуюся как снег на голову. За несвободу, бьющуюся о стенки черепной коробки нежеланными мыслями. Формально, чисто по-человечески — за попытку убийства! Всё-таки он к Фёдору — со всей душой, переживает, как за себя, всегда готов предложить сердце на блюдечке с голубой каёмочкой, а его — и морально, и физически — рвут напополам (плевать, что по обоюдному согласию — капля драматизма никогда не бывает лишней). За такие игры с чувствами, обжигающий холод и эмоциональные качели, по ритмике сходящие за американские горки, убить мало, однако Николай милосерден: чтобы вырезать Достоевского из собственной головы, словно злокачественную опухоль, наконец-то избавившись от нежеланной привязанности, чтобы даровать возлюбленному нирвану, не омрачённую несбыточными планами, освободить от ненужных забот — он пойдёт и на убийство. Крайняя степень сострадания, высшая мера отчаяния. Любовь и милосердие, присущие Богу — может, хоть так Гоголь впишется в чужой типаж?

***

«Свобода — это возможность человека самостоятельно выбирать вид деятельности, следовать собственным желаниям, интересам, целям, которые формируются в рамках…». К чёрту. Все толковые словари, изданные умными дяденьками и тётеньками, врут, но выкинуть из головы это дурацкое определение почему-то не получается. По правде, у Гоголя уже ничегошеньки не получается, и он, как одержимый, прокручивает в лентах памяти одно и то же: предметы валятся из рук, мысли выходят из-под мнимого контроля, и даже улыбка выглядит болезненно, словно он смотрится в кривое зеркало, которое раскрывает все секреты, обнажает правду. В квартирке на окраине жёлтого Петербурга, в прошлом казавшейся уютной, воцарился беспорядок, который не назовёшь даже «творческим»: по полу, укрытому слоем пыли, разбросаны вещи, цветы, ранее радовавшие глаз, стали увядать от недостатка воды; сценический образ скомкан, задвинут в дальний угол гардероба, остальная одежда небрежно разбросана по комнате (будто это кого-то волновало). Выступления в барах на выходных, попытки научиться готовить что-то, кроме базовых блюд и пирожков с вишней, планы, интересы, амбиции — всё — стало таким неважным. Публике из пьяниц и маргиналов становится жутко от смеха на грани истерики, когда Гоголь, намеренно путаясь в своих же декорациях, падает навзничь, и смеётся, смеётся, смеётся, безнадёжно высматривая родные аметистовые глаза в первом ряду. Еда пригорает к сковороде, получается пресной, безвкусной, остаётся нетронутой: всё равно нет аппетита и смысла. Даже в любимых вишнёвых пирожках. Планы? Николай не любил играть по чьим-то условиям, всегда ориентируясь на личную прихоть, но сейчас это было ещё бесполезнее: «Смерть небожителей» распалась, а другие организации его в принципе не волновали. Интересы? После пары-тройки бутылок крепкого напитка даже трещина в тротуаре заиграет новыми красками и станет интересной. Амбиции? Что-то эфемерное, идеалистичное и далёкое. Больше по части Фёдора... Ох, снова он. Гоголь пообещал себе, что больше не будет вспоминать про него. Про небесное и земное. Горячее и холодное. До слёз идеальное. До смешного любимое. Но кто он такой, чтобы себя ограничивать? Он свободный человек, и если захочет — будет думать о Достоевском минутами, часами, днями, неделями, годами. Наперекор здравому смыслу, собственной идеологии и божественному порядку, пока не умрёт — продолжит искать. В каждом углу собственной квартиры, в пропитых барах, на Невском проспекте и серых улицах. Меж листьев, усыпавших двор, как иголку в стоге сена. Молиться Иуде, заедать вино хлебом, нарушать все библейские заветы — лишь бы Фёдор снова, хотя бы ещё один раз посмотрел на него с пониманием.