Диссонанс

      Под лучами софитов ночного клуба он — олицетворение соблазна.       Сам грех, обросший плотью и наделённый сознанием. Сама бездна, смотрящая на достигнувших самого дна — очага возгорания — своими, в насмешку небесно-голубыми, глазами.       «Кто наделил тебя этим противоречием? Или этот диссонанс — прямое подтверждение твоего падения, ангел?»       Кто-то его боготворит, своими сальными и маслянистыми взглядами возносит на пьедестал, кормит внутренних демонов довольством и подпитывает чрезмерную самовлюблённость.       Для кого-то он — инструмент, горящее пламя, что без устали манит и пьянит своим обжигающим присутствием, словно запретный плод — его хочется обкусать всего вдоль и поперёк, пройтись зубами жадно по трапециевидным мышцам: от загривка до самых лопаток — хочется поглотить и уничтожить, съесть, ведомым омерзительным, но самым сладким грехом. Похотью.       Кого-то злит его идеальность, подогревает желание истерзать мраморное тело, оставить на нём свой след, удовлетворить порыв обладания.       У всех этих желаний есть одна прекрасная отправная точка — его любимая, — они приносят деньги.       Как известно, вся наша жизнь — всего-лишь игра, а деньги — лишь способ вести в ней счёт. Тед Тёрнер, уж поверьте, знал, о чём говорит.       Блестящие чёрным шёлком и диковинно густые волосы волнуют воображение зрителей. Казалось бы, обычные, не горящие в огне прожекторов провоцирующе алым или каким-нибудь ещё более нестандартным — в распоряжении целая нескончаемая палитра, — но сколько людей мечтают впиться в них пальцами, увидеть его у своих ног, оттянуть до неконтролируемой дрожи в ногах и напряжённо выделяющихся жил на шее.       Арсений — эротический танцор, чьи движения говорят языком наслаждения — не просто тела, — открывает перед зрителями врата к мирозданию разврата и свободы. Только здесь, в стрип-клубе «Meretrice», даже самая скупая и закрытая публика уходит домой с пустыми кошельками и не менее опустевшими яйцами. Только здесь, за ваши купюры, действительно возможно купить любовь, самую настоящую и искреннюю, уж Арсений вам это гарантирует. И только здесь работает, в конце то концов, он, и иная реклама тут совершенно излишняя — этого должно хватить с лихвой. Конечно, здесь работают и другие, но…       — Ну и? — зычный и неумеренно пытливый голос бармена с броским псевдонимом «Серый» — приманивающим «заек» со всех улиц и окрестностей — вырывает из потока мыслей стремительно и по-варварски беспардонно.       Арсений только что оттанцевал свою смену, высокомерно и непоколебимо отказав очередным, заявившим на него права, посетителям, каждый день одно и то же — в случае, если они окажутся мазохистами, им всё-таки будет, на что подрочить сегодня ночью — и сейчас, в свой законный перерыв, потягивает ананасовый сок у барной стойки, возвращая приятелю не менее заинтересованный вопрос:       — Что «и»?       — А чего это наш дорогой «Граф» понабрал себе смен на ночь, нарушив неизменный режим? Из-за нового начальства стараешься? Боюсь, у стриптизёров не бывает повышения, — две широкие и скалящиеся улыбки схлёстываются между собой в неозвученной борьбе.       Стоит ли Арсению и сегодня погружаться в пучину откровений?       Стрипы приятно оттягивают собой лодыжки, плотно стискивают тонкий и плавный изгиб стопы, а ещё просто великолепно сжимаются вокруг голеней — Арсений закидывает ногу на ногу, неспешно ведя плечами в лёгкой разминке. Спина, благодаря плотному чёрному мужскому корсету, держится в тонусе — прямая и приковывающая взгляды. Добротная ткань стискивает бока, как волевые и крепкие мужские руки, швом завязок давит вдоль позвонков, тяжёлым весом ложась на поясницу и буквально вынуждая её немного выгибаться — Арсению это безумно нравится: стрипы, корсет, неизменные, его фирменные, «колготки». Как, впрочем, и посетителям.       Даже сейчас, спокойно наслаждаясь паузой и витаминами в стакане, мерно потягивая сок через трубочку, Арсений ловит на себе животные взгляды снова и снова. И это восхитительно.       — Он обычно приходит в это время, ты же знаешь. Сидит где-то, всё не решается высунуться. Я так в предыдущий раз его упустил — подумал, что он не соизволил явиться, сел в такси и уже постфактум от Окс узнал, что он где-то в тени диванчиков задницу просиживал весь вечер, — Арсений ананасовым соком трагично затягивается с новой силой, добавляя ёмкое в конце: — Я таким злым был, когда узнал. Мне всё заведение из-за него, стесняшки, каждый раз прочёсывать? Вот что мне с ним делать, м-м? Колокольчик повесить?       Серый смеётся себе под нос, стакан очередной полируя до блеска, и Арсений глаза закатывает, в который раз задаваясь вопросом: «А какого вообще чёрта он с ним вечно всем делится? Может, они уже давно не просто коллеги-знакомые-приятели, а друзья?» — да нет, бред полнейший. Они видятся только на работе.       — Есть один вариант, знаешь… Ну, забить хер и найти нормального мужика? — Серый стакан на место ставит и новый в руки берёт. — Чего ты в этого додика так вцепился? Не понимаю.       Будь Арсений в какой-нибудь абсурдной комедии года этак тысяча девятьсот семнадцатого — чтоб и музычка забавная, и текст заставками, и монохромная в своей чёрно-белости картинка, — давно бы достал из недр запоясного пространства объёмный и длинный список аргументов — карманов не завезли, пришлось бы выкручиваться, — но он в комедии двадцать первого века, и вспомогательного реквизита ему не завезли. Остаётся только щёки втянуть на мгновение, делая ещё один сладкий и пощипывающий ротовую полость глоток.       — Ну, не додик он, — Арсений кривится показательно с горьким вздохом. — Возможно девственник и мамина бубочка, но не додик! Ну ты его видел вообще? Высокий такой, глаза эти зеленющие… Ну как тут «забить хер»? Я уже месяц его окучиваю! Должен же быть у этой истории хороший конец! Два наших конца… в одной комнате… — глаза так мечтательно зажмуриваются, а с губ срывается судорожный смешок.       У Арсения есть неозвученное хобби — доводить гетеросексуального Серого до тошноты.       — Фу, Арс! Я даже знать не хочу про ваши концы, — Серый морщится, головой встряхивая. — Чем тебе другие концы вообще не угодили? Прицелился, тоже мне…       — Ну не то! Как ты не понимаешь? — Арсений аж на барном стуле приподнимается, вдавливая ладони в столешницу. Он трезв абсолютно, ещё никто не превозносился от «ананасового нектара», и всё же за один конкретный конец готов стоять в любом состоянии. Жаль, что этот конец, если и стоит, то на недосягаемом для него расстоянии. — Я хочу именно этот! Где его черти носят? К бару не подходил?       — Да не подходил, — Серый вздыхает так тяжело, будто Арсений — его личная кара небесная. — Неужели ты думаешь, что я бы тебе не сказал? Мне же по кайфу с тобой концы обсуждать…       Арсений сникает весь одним махом, плюхается снова задницей на сиденье грузно и недовольно, где-то со спины слышит свист, и вроде как приятно, скоро снова выступать, а вроде как осточертело всё настолько, что хочется резко врубить свет во всём клубе и проверить каждый угол и закуток крайне основательно — куда же забился его «нежный и ласковый зверь», будь он неладен?       Арсений много раз думал, как это будет и при каких обстоятельствах. Допускал даже мысль, что всё не складывается из-за того, что он поздно заметил чужие абсентовые взгляды вдали зала, не сразу понял, что они постоянно направлены на него, запоздало заинтересовался.       Но заинтересовался ведь! Почему этот поклонник не даёт ему и шанса подкатить? У Арсения складывается впечатление, что он избегает его специально! Ходит в своих этих мягких свитерах, в брюках подстреленных, с цветными носками, кудри во все стороны торчат — он как будто перепутал стрип-клуб и школьный утренник дочери в младших классах. Но, конечно, Арсений надеется, что никакой дочери и, соответственно, жены нет и в помине. Хотя, судя по рассказам Серого, на пальцах у того целый годовой бюджет какой-нибудь Курганской области — определить поэтому сложно. Но «сложно» — не значит «невозможно»!       Да Арсений в своих фантазиях даже привычки поменять успел, поступиться любимой позицией. Он сам этого мужика в руки свои заграбастает, сам завалит, сам заласкает до смерти, сам в матрас вобьёт до звёзд перед глазами! Если тот стеснительный такой и неопытный божий одуванчик — Арсений всё возьмет на себя. Ему плевать уже вообще, сверху быть или снизу, главное — яркое это пятно в клубе хоть когда-нибудь выловить. Выловить и себе забрать цыплёнка.       Аминь!       — Серый… может, я вкину намёк охране, что он наркоту в наше заведение таскает? Хоть они его выловят! Ну хоть кто-то! Где он?!       — Господи, ты как кот мартовский, честное слово! — Серёжа стакан на стойку ставит с громким стуком. — Какие наркотики, совсем ебанулся?       Арсений, может, и не кот, но шипеть ему точно хочется:       — Ну, они по-другому не зашевелятся!       — Да успокойся. Вот перегнёшь палку, и ненаглядный твой сбежит, пятками сверкая. Я бы от такого сталкерства охуел, конечно. Найдётся он. Вон, небось у входа стоит и думает, где от тебя спрятаться, — и ржёт бессовестно.       А Арсения осеняет.       На барную стойку он, конечно, лазил не раз, но для таких высоких целей — впервые!       — Точно, Серый, спрятаться! Давай я у тебя за стойкой притаюсь?! Может он на свет выйдет! Отойди!       — Ты еблан?       — Я немного влюблён! Не путай слова!       — У тебя просто жопа чешется, чтобы выебал кто-то… влюблён он, блять, — Серый фыркает. — Ты знать его не знаешь, чудила. Вдруг он маньяк какой? Ты вспомни Чикатило, Фишера — хуй подумаешь на них!       Арсений одним коленом на столешнице замирает, чувствуя, как натягивается на ягодицах ткань джинсов, а острый каблук упирается в бедро, хмурится оскорблённо так, будто Серый его маньяком назвал, а не человека, чьё имя он даже не знает.       — Они были объективно страшными! Не знаю, почему на них никто не думал, глядя на рожи! Ничего ты не понимаешь, я сердцем чую!       — Добрый вечер… — голос позади совсем тихий, а вот глаза у Серого по пять копеек и рот он приоткрывает в каком-то немом ступоре. — А-а-а… эм… У вас так всех гостей встречают?       В уши бьёт очередная ритмичная музыка, но Арсений слышит отчётливо каждое слово, будто оно не просто сотрясает воздух — его душу сотрясает и замереть заставляет каменным изваянием. В принципе, отличная поза для близкого знакомства. В принципе, отличная ситуация.       Арсений голову в сторону говорившего поворачивает, и даже притворяться пьяным не надо, улыбка сама, широкая такая, плывущая, губы трогает, пока он взглядом по лицу этому точёному скользит — впервые так близко, — облюбовывая завитки русых кудрей и пятнышки более тёмного пигмента в глубине зелёных радужек.       — Только избранных, — Арсений урчит совершенно несдержанно, стакан с соком подальше от себя, в сторону, отодвигая, чтобы было не разобраться, что же в нём всё это время плескалось. — Не поможешь слезть, м-м? А то, боюсь, после трёх коктейлей сам не справлюсь…       Осуждение в глазах Серого почти материально прощупывается в воздухе. Мог, между прочим, и подыграть!       — А мы… переходили на «ты»? — мужчина всё так же на месте стоит, глядя куда угодно, только не на Арсения. — Я… извините…       Разочарованный вздох и резкий порыв хорошенько так приложиться лбом о гладкую поверхность стойки — невиданная роскошь. И Арсению приходится держать себя в руках. Ну, а чего он ожидал, сразу же пытаясь напирать на робкого, сегодня припёршегося в каком-то аляповатом жилете в клетку, предположительно девственника?       Нужно сбавлять обороты.       Арсений со стойки медленно ногу опускает, держась за неё пальцами крепко, усиленно вид делает, что даётся ему это тяжело, но всё же даётся — и это благо. А после на чудо это с торчащими покрасневшими ушами поглядывает вновь, чинно отвечая на ранее заданный вопрос:       — Вам нравится, когда с Вами на «вы»? — губу закусывая невольно.       Что ж, над сбавлением оборотов нужно ещё поработать.       — Мне нравится, когда мне… не препятствуют в покупке пива, — он Арсения обходит стороной, ближе к бару подходя и на Серого глядя. — Можно светлого?       Дорогой дневник, Арсению не подобрать слов, чтобы описать боль и унижения… Впрочем, интерес хищника — а он тот ещё хищник на охоте, так-то — это только подогревает, заставляя задумчиво сощуриться и присесть невозмутимо на стул рядом. Что ж, ва-банк переть будет, ну, очень агрессивно, поэтому не лучше ли свой «ужин» немного расслабить алкоголем? Это даже хорошо, что тот сам вызвался что-то пить и предлагать не пришлось Арсению — было бы ещё более подозрительно.       Может, Серый ошибся, и это Арсений — маньяк под прикрытием? Но, чёрт возьми, он уже месяц хочет сожрать этого неуловимого поклонника. А теперь тот находится буквально на расстоянии не до конца вытянутой руки и делает вид, будто они совершенно не знакомы! Да этот кудрявый Арсения видел в таких позах на сцене, в которых его мать родная не видела!       — Любите пиво? — блеск, Арсений, ты лучший соблазнитель на этом свете. — Всегда берёте только его… — ещё лучше. Дабы хоть как-то спасти ситуацию, приходится невозмутимо закинуть ногу на ногу, качнув стрипами в воздухе. Отвлекающий манёвр от его сплошной и перманентной тупости.       — Вы за мной следите? — вопрос крайне удивлённый, но, благо, Серый вовремя бокал протягивает со светлым пенным. — Благодарю. Что ж… хорошего вечера… — мужчина улыбку натягивает какую-то чересчур кривую, подхватывает пинту и идёт куда-то в самый тёмный угол зала.       Арсений взгляд растерянно-обречённый на Серого скашивает — да, видимо, высокая обувь на тонкой шпильке реально нарушает кровоснабжение мозга, но это можно заключать только самому Арсению, больше никому, оттого и голос хриплый предупреждающе каждое слово чеканит:       — Просто молчи, — пока он с места нервно вскакивает, подхватывая со стойки телефон. И, под аккомпанемент ритмичного цоканья собственных же шагов, уверенно и даже немного разозлённо идёт вперёд просто наугад. Приблизительно понимая, где мог затаиться его запланированный уже, между прочим, ужин!       Арсений его ловить уже устал, и если сегодня выдаётся возможность наконец-то действовать — он будет действовать, даже если это приведёт его к штрафу за приставание к посетителю и интересной истории в личном деле!       — Не то чтобы слежу, просто Вы частый гость в нашем клубе, невольно заметил, — Арсений плюхается на диван рядом, сразу же возобновляя диалог. Чтобы, чуть что, у цели не было возможности слиться. И, кстати, Арсению надоело уже в голове придумывать ему эпитеты! — Познакомимся? Как Вас зовут?       — Я понял, Вы не только следите, но и преследуете… — этот эпитет ходячий чуть пиво обратно в стакан не выплёвывает. — У Вас… хобби такое?       «Имя, сестра, имя!»       У Арсения уголки губ вздрагивают в тихом раздражении. Он этого человека так давно хочет и желает, что любая неудача буквально с оттяжкой приходится ударом в голову.       — Просто хочу с Вами подружиться, — что ж, с представителями розовых жилеток, наверное, нужно говорить на уровне классов шестых. — Так скажете мне своё имя, м-м? Меня зовут Арсений.       На него падает внимательный взгляд зелёных глаз.       — Очень приятно, Шастун, я Арсений… — он запинается, глазами моргая. — То есть, Вы Арсений, да. Я Шастун. Антон. Антон Шастун… можно просто Шаст…       Арсений надеется, что «сердечки в глазах» это просто выражение, и он совершенно не палится, во все глаза наблюдая за этим перфомансом и широко улыбаясь от внутреннего умиления.       — Ша-а-аст… — он на пробу тянет предпочтительное для Антона обращение, расслабляется ощутимее от понимания, что какой-никакой контакт всё же налаживается, и боком к нему поворачивается, приваливаясь к спинке дивана согнутой в локте рукой — чтобы и сесть поудобнее, и корсет на себе выгоднее показать, не скрывая длинные ноги в тематической обуви. Так сказать, пытается бить по всем фронтам! — Взаимно. Мне тоже очень-очень приятно… — Арсений закусывает губу, пытается тему разговора придумать бегло, чтобы не окунаться в неловкое молчание, и решает действовать по старинке — тотальная импровизация: — Знаешь, ты не выглядишь, как поклонник подобных мест.       — Я им и не являюсь, — Антон стакан с пивом на край стола ставит и двигается чуть дальше. — Хожу сюда, потому что… А знаете?.. Не важно.       Арсений чувствует себя в какой-то игре в кошки-мышки. Придвигается снова ближе ненавязчиво, взглядом томным скользит по чужим скулам, отмечая зарождающийся на коже румянец — он бы по этому лицу прошёлся пальцами, к волосам шелковистым скользнул, сжал их сильно и требовательно, заставляя выгнуться и подступиться под губы. Много бы чего сделал, будь они сейчас в другой обстановке. И хоть Антон действительно подозрительно высокий даже тогда, когда Арсений на каблуках, ему очень даже легко представляется картинка, как он Антона нагибает. Одни эти пухлые губы и щенячьи глаза чего стоят.       — Я всё хотел с тобой познакомиться, но, знаешь, никак не мог поймать, — Арсений смешок мягкий пропускает. — Не расскажешь немного о себе, раз уж мы наконец-то пересеклись? — указательный палец невольно на колено чужое приземляется, царапает с издёвкой, будто у Антона там грязь была какая-то, и замирает на месте невозмутимо.       — С чего бы Вам, Арсений, интересоваться мной? — Антон вниз взгляд опускает, наблюдая за его действиями, но оттолкнуть не пытается и не двигается больше.       Арсения это пьянит. Без пива, коктейлей, другой бурды, водящейся у Серого за стойкой — без всего этого концентрированного и сильно. У него даже, кажется, взгляд мутнеет — слишком сильно мажет близость и вседозволенность. И он продолжает пальцем нечитаемые слова на ноге чертить, рисовать круговые узоры на колене, периодически заходя на бедро в дразнящем порыве, улыбается самодовольно абсолютно, считывая чужие, совершенно невинные, реакции. Господи, Арсений что, соблазняет ангелочка? Ну какая прелесть.       — А с чего бы мне не интересоваться? — Арсений ещё ближе пододвигается, стараясь сильно в хрипотцу пока не уходить, чтобы не пугать и крошить мир этого кудрявого чуда постепенно. Возможно сегодня Арсений даже обойдётся без проникновения, если всё пойдёт хорошо, так, межбедренный секс для начала. — Ты очень красивый, — довольно извещает в торчащее ухо, будто нечаянно касаясь хрящика губами.       Антон вздрагивает легко, а после взгляд на него переводит, и в нём что-то новое мелькает, ранее Арсением невиданное. Широкая ладонь его собственную перехватывает, а выдох в ухо выходит хриплым, горячим:       — Правда хотите узнать обо мне? Видите ли, Арсений, с первого числа этого месяца у вашего клуба новый хозяин. Я пока что даже не знаю, как оценить Вашу работу и особые услуги для клиентов, — и свободная ладонь на бедро скользит, пробегаясь по внутренней стороне.       У Арсения одновременно холодеет в груди и жаром скручивает внизу живота, заставляя ноги дрогнуть. Он в ситуацию абсурднее в жизни своей ещё никогда не попадал. Ничто и рядом не стояло. Тело будто в момент забывает, как двигаться, каменея от накатившего на сознание шока, и Арсений даже на Антона посмотреть не торопится — он его уже и так хорошо рассмотрел, — глазами широко распахнувшимися утыкаясь куда-то в танцующих в отдалении людей. И дышать пытаясь научиться. Заново.       Потому что рука у «пугливого и робкого» Антона неожиданно горячая и тяжёлая.       — Я-я… не предоставляю никакие услуги для клиентов… у меня их нет… — что ж, теперь пришла очередь Арсения, по всей видимости, заикаться.       Некая «смена пажеского караула».       — Уверены? Мне показалось иначе. Быть может, это я такой особенный? — рука чуть выше скользит, замирая у самого паха, а Антон к шее склоняется, выдыхая горячо: — Я бы ознакомился с перечнем Ваших услуг, Арсений.       У Арсения с губ срывается совершенно задушенный и неконтролируемый всхлип. А все изначальные планы и мысли летят в тартарары. По коже мурашки в панике бегают, щекотные и заставляющие мелко задрожать, и теперь уже он себя чувствует совершенно робким и испуганным. Только вот до чужой актёрской игры ему далеко — тут всё по-настоящему. По-настоящему и бёдра совершенно непослушно напрягаются, зажимая между собой чужую ладонь.       — Тогда… — всё равно Арсению на «все изначальные планы и мысли», плевать совершенно, как это выглядит со стороны и в глазах самого Антона. Он так долго этого хотел, что на полемику не остаётся никаких особых сил, ему бы просто в обморок от счастья не грохнуться — уже достижение. — Как насчёт пройти со мной в ВИП-комнату? Я предоставлю Вам его… весь…       — М-м? В ВИП-комнату? — горячее дыхание ощущается на шее более отчётливо, а после него и такие же горячие губы — мажут мельком совсем. — Мне кажется, и тут неплохо, — Антон рукой чуть выше ведёт, пробегая пальцами по кромке брюк, скользя под рубашку, опаляя кожу прикосновениями.       Арсению кажется, что ещё немного — и он потеряет связь с реальностью — напрочь и безвозвратно, — у него голова кружится от участившегося дыхания, и ладонь невольно опускается на чужое — Господи, невероятно крепкое и широкое — плечо, замаскированное вырвиглазным нарядом, стискивая ткань в пальцах до лёгкого скрипа.       — Но тут же… нас могут увидеть? — у Арсения живот вздрагивает и втягивается от одной только мысли, а ещё крайне предательски начинает давить на ширинку член.       — Не увидят, если ты не будешь шуметь, — Антон губами по шее блуждать активнее начинает, а пальцами пуговицу на брюках из петли вытаскивает, чтобы под них нырнуть и член через боксеры сжать. — Справишься? — и укус оставляет лёгкий, где-то под ухом.       — Господи… — Арсений губу изо всех сил закусить пытается, чтобы быть тише, чтобы голос сдерживать, но понимает со всем извращённым удовольствием и ужасом, что не справится, не сможет — его от одних, пока ещё просто дразнящих касаний — Арсений уверен, что с ним играют, — пробивает на судорожное мычание. — Н-нет… я не справляюсь… — выдыхая откровенно в потолок, голову сильнее откидывая и оголяя чувствительную шею.       Антон поцелуями по кадыку проходит, снова кусает слабо, лижет размашисто широким языком и всё-таки ныряет рукой под боксеры, с оттяжкой по члену проводя.       — Придётся постараться, — шепчет хрипло, свободную руку к лицу протягивая и за подбородок к себе разворачивая, губами замирая напротив губ Арсения, но не прикасаясь, продолжая по члену водить медленно и тягуче.       Арсений в глазах этих зелёных тонет, как в болоте, его затягивает в трясину без возможности выплыть и спастись — он и не хочет, только взгляд свой абсолютно затуманенный показательно вниз переводит, на пухлые, желанные до одури, губы. И Арсению думается, сохранили ли они ещё привкус хмеля? Или сигарет? Да, Арсений настолько опустился в своих сталкерских замашках — знает даже, что Антон курит. Но за это ему не стыдно, не стыдно и за всю эту ситуацию: волнительно, безрассудно, неловко — да. Но совершенно не стыдно.       И он свой рот приоткрывает, облизывается, до сих пор отдалённый привкус ананаса ощущая, и совершенно развратно языком цепляет губы напротив, проходится коротко и мокро, не спрашивая — делая, потому что хочется, потому что чужая уверенная ладонь уже буквально у него в штанах, скользит по основанию с натяжкой и выбивает звонко смешливое:       — Я думал, что Вы девственник…       — Отлично, значит, у меня вышло тебя провести, — Антон усмехается откровенно, снова губами на шею переходя, будто намеренно губы игнорируя, спускается к ключицам, кусая ощутимо так, сильнее, чем в прошлые разы. У него ладонь такая широкая и горячая. Она так по-свойски в штанах блуждает, будто подобная ситуация для него — обычное дело.       И Арсений себя обделённым чувствует таким, что впору оскорбиться и учинить скандал, но всё это отчего-то только заводит сильнее: и то, что Антон ведёт, не давая Арсению абсолютно ничего решить, не ведясь на его желания и прямые намёки, но резкое осознание, что он зажимается на диванчиках с новым владельцем данного заведения… И у Арсения такие мысли ролевые, нехорошие. Он никогда не использовал своё тело, как разменную монету, но сейчас эти мысли отчего-то напрочь спирают дыхание и заставляют разводить ноги только сильнее, толкаясь во влажный от его же предэякулята кулак.       А ещё пальцами подрагивающими в кудри на затылке зарыться, сжать, как хотелось, в осознании, что реальность куда волнительнее и жарче фантазий, и сильнее на себя потянуть, проверяя и прощупывая границы ему, Арсению, дозволенного.       — А зачем Вам… нужно было меня проводить?.. — вышёптывая совершенно сипящим голосом.       — Ты слишком много болтаешь, — Антон то ли фыркает, то ли рычит, чуть ускоряя движения руки, снова пальцами его за подбородок ловя и в глаза так пристально глядя, что до дрожи пробирает.       Не сглотнуть шумно — выше его сил, и Арсений сглатывает, чувствует, как дёргается на напряжённой от натяжения шеи кадык, как дыхание в который раз шлёт его далеко и надолго, застревая где-то на полпути в глотке. И смотрит-смотрит-смотрит в эти темнеющие омуты, языком по нижней губе собственной скользя, вытягивая сильнее под ожесточённым вниманием, и пальцы чужие кончиком лижет, украдкой так, не скрывая самодовольного прищура. Арсению говорить тяжело абсолютно, каждое движение на члене заставляет забывать, как не то что предложения складывать — элементарные слова. И всё же:       — Но я… хочу… получить ответ на сво-о-ой вопрос… — глаза закатывая от пульсации в мошонке, — Я… м-м-м, я сейчас…       — Тш-ш, тихо, — Антон вперёд слегка подаётся, снова напрочь игнорируя губы, целует в самый уголок, делает ещё несколько движений и пережимает член у основания, не давая кончить. И руки его пропадают так же ловко, как оказались на теле, он садится ровнее и улыбается криво.       Арсений себя мокрым таким чувствует, и не только потому, что член гордо торчит, раскрасневшийся и весь в потёках смазки, но и из-за испарины, тронувшей лицо и спину. Лицо горит, и Арсений ладонью дрожащей по волосам проходится небрежно, портя укладку в попытке хоть как-то себя в чувства привести, переступая каблуками по полу в удивлении и неприкаянности.       — Поиздеваться надо мной решили? — языком поцелуй чужой с уголка губ слизывая.       — Решил, — Антон кивает с улыбкой такой нахальной, тянется вперёд и выдыхает на ухо: — А вот теперь можно и в ВИП-ку пойти. Как считаешь?       Из Арсения вьют верёвки. Впервые в его жизни. И это странно. Но ещё более странно и волнующе то, что он не против, чтобы его этими верёвками ещё и связали. От Антона уходить не хочется… И Арсений принимает стратегическое решение просто плыть по течению, пальцами дрожащими заправляя болезненно ноющий член под бельё и застёгивая джинсы.       — Снимаете меня на этот вечер? — Арсений усмехается хрипло абсолютно, к Антону ближе подаваясь и несдержанно прихватывая зубами за подбородок, позволяя себе эту вольность, пока он хоть немного обрёл самоконтроль. — Тогда идёмте…       — А тебя можно снять? — Антон с места первым поднимается и идёт в нужную сторону, не дожидаясь ответа. Останавливается только напротив одной из дверей, окидывая Арсения оценивающим взглядом — тут свет куда ярче, чем в самом клубе. — Я полагал, что ты не из той категории.       И Арсений себя от этих слепящих лучей на мгновение ощущает на изощрённом допросе. Губу закусывает с издёвкой, отлично понимая, что если «владелец Антон Шастун» изучает этот клуб и его работников уже довольно долгое время, то и без ответа прекрасно осведомлён о неприкосновенности одного из своих танцоров. Неприкосновенности своего танцора. Да, вот так вообще идеально. Своего. Танцора.       Арсению нужно успокоиться, он слишком взбудоражен. И вместо ответа на вопрос — подключает сучливое игнорирование, делая вид, что того не существовало. Зато берётся за старое:       — Вы так и не ответили мне, для чего строили из себя само олицетворение непорочности всё это время.       — А я обязан тебе отвечать, Арсений? — Антон брови вскидывает вопросительно, толкая двери одной из ВИП-комнат и пропуская его вперёд. — По-моему нет, — выдыхает, когда дверь за ними закрывается. Он тут же Арсения за запястье ловит, прижимая спиной к стене и коленом меж его ног упираясь. — У нас есть дела поважнее, не находишь?       Находит, Господи, Арсений ещё как находит. У него стон с губ срывается неконтролируемый, пока лопатки жжёт прохлада стены, а внизу живота отдаётся приливом жара всё ещё стоящий и мечтающий о внимании член. И он на каблуках этих высоких, осточертевших уже в край за этот вечер, всё равно себя совершенно маленьким и бессильным в этой ситуации ощущает, глаза жмуря в сладком отчаянии и о ногу Антона, по-животному совершенно, унизительно потереться пытаясь, чтобы только ощутить больше и сильнее.       — А если… — Арсений не знает, для чего играет с огнём, для чего губы широко облизывает, скалясь заведённо. — Я скажу, что очень дотошный и хочу услышать Ваш ответ?       — Кажется, тут есть, чем тебя заткнуть, — Антон языком по своим губам проводит, к шее тянется, чтобы облизать размашисто, а после за собой в сторону кровати ведёт, толкая в грудь, вынуждая сесть на самый край. И медленно так, будто в замедленной съёмке, на колени рядом опускается. — Но пока не до этого, верно? — снова брюки пальцами расстёгивает и вниз тянет, вместе с боксерами, но не снимает до конца, оставляя где-то на уровне стрипов. И смотрит так, точно взглядом сканирует, изучает.       Каплю пота, с виска сорвавшуюся и скользнувшую к линии челюсти, изучает, губы, податливо приоткрытые в рваном дыхании, абсолютную невменяемость взгляда — Арсений себя будто в отражении мутного бутылочного стекла сейчас наблюдает. Гипнотизируется под этими властно смотрящими глазами, а ещё на руки свои позади откидывается, упираясь ладонями в матрас, чтобы ноги развести шире, улыбаясь уже более самоуверенно и открыто:       — Знаете, хорошо смотритесь у меня между ног…       Антон улыбается, в очередной раз свои губы облизывая, носом проводит по внутренней стороне бедра, вдыхая шумно, выцеловывает дорожку вверх, минуя член и слегка прикусывая тазобедренную косточку.       — Знаешь, а мне больше нравится, когда ты податливый, — шепчет, опаляя головку дыханием. — Хочу услышать, как ты умоляешь позволить тебе кончить.       У Арсения брови прячутся в молчаливом изумлении куда-то под чёлку, и губы, влажно блестящие, приоткрываются только для того, чтобы выдавить плаксивый всхлип — потому что незаконно такое говорить, потому что это Арсений тут пытается грязно разговаривать, чтобы распалить Антона, это он тут старается, а в результате с ума сходит от чужих слишком уверенных и спокойных слов, краснея до пылающей кожи и шелестя капитулирующе: «Господи», падая спиной на кровать и повержено закрывая лицо ладонями.       — Так быстро сдался? — хмыкает Антон. — Разочаровываешь, Арсений. А я ведь даже не всё сказал, что планирую с тобой сделать, — он по головке языком размашисто скользит, лижет её, а руками в бёдра впивается до лёгкой боли. — Впрочем, я лучше сразу покажу, — и член в рот берёт, медленно насаживаясь до самого основания.       Темнота перед глазами, по ощущениям, теперь постоянный спутник Арсения — он закатывает их до лёгкой боли, уже теряя самообладание и всякие силы на борьбу. Да, он уже сдался. Он слабый, он слабый под этими сильными касаниями и обжигающим, сводящим с ума, ртом. Слабый и отвратительный, потому что Арсений никогда и помыслить не мог, что его настолько будоражат эти выверенные и чёткие, как прицельная пощёчина, унижения. Его так трясёт от этого ёмкого: «Разочаровываешь, Арсений» — так колотит до несдержанного и сладкого хныканья. Ему хочется этих слов, хочется, чтобы не спрашивали, чтобы брали, потому что своё согласие он дал ещё тогда, чёртов месяц назад, начав преследовать «девственника в смешных нарядах». Как же он попал…       Антон доводит, он руками по груди блуждает, цепляя соски, заставляя дрожать ещё сильнее, губами по члену быстрее двигать начинает, стонет гортанно, импульсы по всему телу пуская. И наверняка чувствует, как член Арсения пульсировать начинает, потому и выпускает его изо рта резко, снова пережимая у основания. Проводит ещё пару раз рукой, но кончить так и не даёт — Арсений весь в струнку на этой кровати вытягивается от несправедливости и невысказанных ласковых.       Он взгляд, ресницами завешанный, томно и устало на Антона переводит, смотрит на него наверняка абсолютно по-блядски, но так на это сейчас всё равно: насколько он уже вымотанным от этих пробирающих касаний себя чувствует, насколько бёдра трясутся от желания, насколько румяные у него сейчас скулы, и сильно ли припухли обкусанные губы — наплевать. Единственное, что вырывается скулежом вместе с капризной обидой:       — Козёл…       — Я всё же предпочитаю «Антон Андреевич». Мы ведь на работе, Арсений, — он на ноги поднимается, комнату осматривая придирчиво, отходит куда-то к тумбочке и возвращается с полотенцем для рук. Смотрит ещё с пару секунд, а после говорит спокойно: — Я хочу, чтоб ты разделся полностью… только стрипы оставь.       Арсений себя буквально по крупицам собирает, пытается осознать своё тело, заново его почувствовать, от влажных волос на висках до тянущих в плотной коже обуви лодыжек.       — Антон Андреевич… — обращение щекочет язык, заставляя облизнуться широко и жадно, царапаясь об собственную кромку зубов.       У Арсения мурашки по плечам вниз сбегают, пока он выпрямляет их, что есть мочи, и поднимается наоборот вверх, садится для надёжности в ту самую позу, в которой его зафиксировали изначально — не выдержит он стоя, слишком непослушными ощущаются ноги. Руки заводятся назад, к спине, натягивают рубашку на грудных мышцах, пальцы цепляются за завязки, и те поддаются с первого раза, прохладой стекая вниз, закручиваясь узорами на одеяле.       Времени расшнуровывать себя полностью просто нет, и Арсений просто затянутость ослабляет, высовывает крепкую нить из специальных отверстий где-то до середины спины, не выдерживая с тихим стоном от взгляда этого раздевающего — никуда от пожирающих глаз Антона не деться, — и наконец расширяет корсет настолько, чтобы проворно снять его через голову, откидывая куда-то на кровать — противоположный от себя край.       — Антон Андреевич, я… — Арсений снова зовёт, не до конца понимая, с какой именно целью, он с пуговицами на рубашке справляется уже куда быстрее и проворнее, приспускает её по предплечьям вниз, дыша загнанно и сорвано уже от самой ситуации. — А как же я сниму… джинсы узкие…       Антон ближе на шаг подходит, упираясь коленями в кровать и рассматривая его с высоты своего роста, облизывает губы, берёт за подбородок и склоняется вниз, выдыхая в приоткрытый рот.       — Ну, ты ведь такой изобретательный, — и языком от подбородка до уголка губ лижет пошло совершенно, с тихим хмыком. А после снова разглядывает с пару секунд, улыбается и за бёдра резко на себя тянет, вынуждая развернуться и лечь на кровать животом, руки за спиной перехватывая в замок. — Ты ведь не против?       Ответом — судорожный и подрагивающий выдох. Арсений распалённый такой уже, изнутри горящий, что простыни ледяными кажутся, впечатываются в затвердевшие горошинки сосков, заставляют невольно покрыться цыпками, щеку в блаженстве остужая — одну и вторую, — голову с бока на бок отворачивая, стирая с кожи вязкость чужой слюны. А в голове сотни мыслей, и ни одна из них — вразумительная и чёткая. Арсений голый абсолютно — где-то на стрипах болтаются несчастные брюки с боксёрами — член влажный болезненно между телом и кроватью зажатый, от чего каждый последующий вдох плаксиво сорванный.       — А Вы любите пожёстче? — вопрос ничем не лучше того самого про пиво, но Арсений просто растерян абсолютно и ошеломлён до томления в яйцах от хватки этой по-хозяйски выверенной на запястьях.       Антон только хмыкает тихо, видимо, принимая это за положительный ответ, и руки его туго так, до лёгкого жжения, полотенцем заматывает. Он нависает сверху, почти вдавливая телом в кровать, дышит шумно прямо в ухо, пока прикусывает мочку.       — Мне нравится, как ты подо мной дрожишь, — он ниже спускается, целует, кусает, лижет шею, плечи, замирая где-то у лопаток и снова за бёдра перехватывая, вынуждая приподняться, в колено-локтевую встать. — Ты так ловко притворялся чересчур самоуверенным. Даже забавно сейчас за тобой наблюдать, — и ниже дорожку прокладывает до ягодиц, оставляя на одной ощутимый такой укус.       Арсений вскрикивает звонко от неожиданности, рвано в матрас мямля ответное:       — А Вы притворялись девственником… и до сих пор не ответили мне на вопрос… — кожа в месте укуса горит так пульсирующе, пульсацией отдаёт и член, Арсению эта грубость слишком нравится, чтобы пытаться этого не показывать.       Да и зачем? Как же плевать на какие-то принципы и моральные устои. Здесь и сейчас он в ВИП-комнате с человеком, которого хотел до дрожи слишком много долбанного времени. И Арсений собирается взять от этого всё. Всё, что ему предложат. И может это уже не совсем схоже с интерпретацией: «перечень услуг», — зато заключительное: «на всё готов» — однозначно.       А Антон ещё пару укусов оставляет, таких же чувствительных, на второй ягодице и чуть выше, языком их размашисто зализывает. Отстраняется на какое-то время, шебурша прикроватной тумбочкой, и возвращается назад. Арсений слышит щелчок тюбика от смазки, а после чувствует холодное прикосновение пальца к сфинктеру.       — Расслабься, — просит Антон, медленно палец в него толкая.       У Антона даже просьба звучит как чёртов приказ, что-то, что выламывает от импульса удовольствия, пронзающего всё, изведённое томлением и ожиданием, тело. Руки так приятно ощущаются в плену этого полотенца, оно буквально не было создано для подобного, не было придумано, чтобы стискивать запястья Арсения до лёгкого онемения и покалывания в подушечках пальцев — и всё же это слишком шикарно. Шикарно вести плечами и напрягать лопатки в их остром перекате под кожей спины, шикарно дёргать кистями на пробу, понимая, что узел завязан слишком добротно и туго, чтобы Арсений мог решать здесь хоть что-то.       У него член течёт так густо и вязко, требующий желанной и слишком долгожданной разрядки, что бёдра сами начинают мелко раскачиваться в воздухе, хоть немного, едва заметно, имитируя фрикции в надежде, что даже лёгкие порывы ветра в состоянии ему, Арсению, додрочить, иначе он умрёт от перевозбуждения с минуты на минуту. От ягодиц с подсыхающей на них слюной — та кожу стягивает, провоцирует, заставляя фантомное прикосновение языка и зубов чувствовать на явно вспыхнувших метках, — от пальца этого, длинного невероятно, гибкого, горячего, но в не успевшей нагреться смазке и слишком раздражающе одного.       Мало этого, недостаточно. И Арсений взгляд через плечо внимательный косит, всматривается в это сосредоточенное лицо — всё ещё кудрявый, всё ещё зеленоглазый, всё так же в аляповатой одежде, Господи, как же внешность обманчива — и хочется сказать что-то абсолютно язвительное от наплыва чувств, продолжить слышать этот обволакивающий и низкий голос. И кто Арсений такой, чтобы себе отказывать:       — Вы бы хоть кольца сняли, Антон Андреевич… — с придыханием влажным, чувствуя, как жжётся о трепещущий анус полоска металла.       — Я уже говорил, что ты слишком много разговариваешь? — Антон палец глубже толкает, сгибая его в разных направлениях, и губами снова по ягодицам скользит. Он языком по ложбинке влажно проходит и добавляет его к пальцу, проникая внутрь самым кончиком.       И на этом этапе становится уже всё равно. На всё. Абсолютно.       Пусть Антон в нём эти кольца хоть потеряет, Арсений будет носить их в себе гордо, как трофей, полученный в неравной битве с милым чудом, оказавшимся владельцем «Meretrice».       Его выгибает на этих простынях, заставляя захлебнуться воздухом и шумными поряжёнными стонами, чувствуя, как замирает в концентрированном удовольствии тело, как каждое движение языка, цепляющее собой широко и туго горячие и бархатистые стеночки, отзывается мириадой мурашек от бёдер к трясущимся плечам.       Арсений только сильнее грудью в простыни вжимается, лишённый всякой опоры, даже ноги шире развести возможности особой не имеющий, он чувствует себя настолько бессильным и в чужой власти, что хочется выть — от запретного удовольствия, от того, что член подрагивает, ну, крайне однозначно, что ещё пара упругих и сильных толчков пальца внутри, прицельно бьющего по простате, и Арсений кончит. Кончит без рук, совершенно не трогая и не стимулируя себя спереди — и это выбивает из лёгких вместе с воздухом очередную порцию скулежа.       И Антон будто эти позывы улавливает, он свободную руку на член перекладывает, у основания пережимая, просто не оставляя никаких шансов, а сам второй палец вводит, разводя их шире, вместе с языком своим широким и проворным, и снова по простате попадает, начиная стимулировать её целенаправленно, дразня кончиками пальцев — Арсений себя слишком податливым чувствует, слишком хорошо Антона внутрь принимает, не зажимается совсем.       И это так сладко, так странно, удивительно до от смущения вспыхивающей румянцем шеи — её-то он простынями остудить не может никак — и непослушного лихорадочного шёпота:       — Нет… нет-нет-нет… Блять, ну не-е-ет… я же уже… почти… пожалуйста… — у Арсения губы сухие совершенно, он ими по гладкой ткани водит, чувствуя, как та увлажняется, пропитываясь слюной. Он не может, он просто не выдерживает уже, у него член, по ощущениям, скоро взорвётся до слёз, глаза застилающих, и до срывающих голос протяжных и долгих выстанываний.       Антон отстраняется слегка, пару коротких чмоков на ягодице оставляя, пальцами свою пытку продолжая и медленно третий вводя.       — Что говоришь? М-м? — издёвки в голосе — хоть отбавляй. — Что «пожалуйста»?       У Арсения всё внутри холодеет от осознания — попросил, взмолился, начал выпрашивать, даже сам этого не понял, пока его в это носом буквально не вжали, демонстрируя с оттяжкой и запалом победителя.       Да, Арсений проиграл, но как же это напрочь сносит крышу.       — Пожа… а-а-ах… п-пожалуйста…. — внутри уже три пальца свободно двигаются, сильно так, не нежничая, под себя подчиняя, готовя, растягивая до томных вскриков и истеричного мычания, потому что хорошо слишком, потому что на грани. — Я хочу… кончить, очень сильно хочу… Анто-о-он А-Андре-евич… пожалуйста…       — Кончай, — Антон член из руки выпускает, а сам выше поднимается, поцелуями по лопаткам и шее проходит, и целует, наконец, жадно так, терзая губы и весом в кровать вдавливая, разводя пальцы внутри шире.       И этого достаточно. Хватает, чтобы Арсений приглушённо заскулил и забился на месте, глаза свои потемневшие абсолютно закатывая от накативших на тело ощущений, у него внизу живота будто сверхновая взрывается, долго так, болезненно приятно, настолько, что хочется вжаться членом в матрас, сильно-сильно, двинуть несколько раз бёдрами в отчаянной инерции, дотрахать одеяло, не как человек, а как животное, выдаивая из себя последние капли спермы, размазывая её по белым простыням.       Но такой возможности нет, и Арсений просто чувствует, как бёдра каменеют от экстаза, как по члену течёт, и как он туго и развратно пульсирует на длинных — Господи, слишком длинных, Арсения уже ебут, без члена и других нюансов — и непоколебимо давящих на чувствительные стенки пальцах, у него анус сомкнуться из-за них не может, и остаётся только трепетать. Трепетать и выстанывать в чужой рот что-то абсолютно несвязное, но точно благодарное, свой в ответ открывая шире, всего себя отдавая, без остатка.       — Ты потрясающий, Арсений, — Антон выдыхает тихо, перед тем как отстраниться снова, вытаскивая из него пальцы, оставляя чувство опустошённости. А после он латекс презерватива по члену раскатывает, тянет за бёдра, снова выше поднимая, в прежнюю позу, пристраивается ко входу и толкается медленно во всю длину, даже передышки не давая.       Арсений слишком чувствительный после оргазма, слишком уязвимый от комплимента этого неожиданного, и уже казаться начинает, что это не найденные на дне своего сознания, ранее спящие, кинки — его просто кроет от любых слов Антона, сказанных таким довольным и вибрациями пронизывающим тело — из-за хрипоты — голосом.       Ему всё сейчас «слишком»: член стенки, до сих пор сжимающиеся ритмично от пережитого, так плотно и сильно раздвигает, под себя, со всем желанием и нетерпением, яйцами опаляя припухший сфинктер, что Арсений, кажется, кончает ещё раз под аккомпанемент сорванного вскрика. Сразу же, будто из уретры вытекает то, что не успело ранее, будто он сейчас просто отключится от этих ощущений, забываясь в послеоргазменном астрале. Такой есть? Даже если нет, наплевать — будет.       Антон двигаться начинает, каждый толчок резкий, вышибающий из лёгких весь воздух до капли, до абсолютного беспамятства. Он рукой держит за полотенце, которым запястья до сих пор связаны, а второй по бёдрам блуждает. А через секунду Арсений ощущает на правом жгучий и звонкий шлепок, заставляющий кожу огнём гореть. И ещё один сразу же, без промедлений.       Каждое столкновение ладони с бледной кожей — вспышки фейерверков под зажмуренными веками, ощущение, как пружинит под ударом упругая округлая задница. У Антона руки такие тяжёлые, широкие и горячие до невозможности, оставляющие после себя, наверняка, вспухающие следы, чётко повторяющие их контур.       И Арсений не может о них думать перестать, не может перестать прокручивать у себя в голове эту картину, пока его на член насаживать продолжают так, будто он не весит ничего, будто управлять им проще простого, чувствуя, как напрягается спина от каждого рывка, как тонкое и гибкое тело только сильнее гнётся в своей хрупкости, угодить стараясь, чувствуя, как горят от трения колени. И как же это всё приятно, до одури, до шума в ушах, до шёпота, сиплого совершенно, в перерывах между громкими вскрикивающими стонами — короткими и звонкими, повторяющими периодичность толчков:       — Сожмите… шею… пожа-ах-луйста…       Антон толчки слегка замедляет, делая их более плавными, руками в матрас вжимаясь, одну из них послушно на шею перекладывая. И снова к губам тянется, целует коротко и шепчет тихое:       — Ты… пиздец, Арсений… — вжимаясь влажным виском в его, смазанный поцелуй на шее оставляя и выпрямляясь снова, перекладывая свободную руку на член, чтобы подстроится под собственные движения, пальцы чуть сильнее сжимая на чувствительной шее.       В мыслях блаженно пусто и хорошо, Арсению бы паниковать начать, нервничать, что позволяет такое, что сам просит об удушье, будучи с завязанными руками за спиной, не имея возможности никак повлиять на течение времени и представить, вдруг что, нехорошие для себя последствия — но с Антоном страха нет. Есть только удовольствие, и Арсений стонет в мокрое, от собственной же слюны, пятно на простыне, голову к Антону поворачивает, вновь щекой в него вжимаясь, и смотрит проникновенно совершенно, на чёлку никакого внимания не обращая — та влажная уже абсолютно, разметавшаяся, лезущая в глаза, — не это сейчас важно.       В нём двигаются так плавно сейчас, в этом мгновении, и у Арсения живот поджимается до предела и задержанного дыхания от предчувствия, предоргазменного и опаляющего всё тело жаром, а ещё с губ, заалевших и припухших, срывается умоляющее:       — Сильнее…       Арсений даже сам до конца не знает, что именно должно было сильнее. И всё же шею только откровеннее подставлять начинает для руки этой большой, сглатывая волнительно и упираясь кадыком мельком куда-то в пальцы, и ягодицы просительно поджимает до образования трогательных ямочек на пояснице.       — Антон Андреевич…       Антон все его просьбы так послушно выполняет, толкается резче и глубже, шею крепче сжимает, и сам стонет хрипло, содрогаясь от оргазма, телом своим его накрывая, но продолжая рукой по члену водить. Целует глубоко так, языком рот вылизывая.       И Арсений, по ощущениям, в этом тотальном удушье погибает, воскресая вновь — у него лёгкие пекут от невозможности вдох сделать, ни от ладони, трахею пережимающей, ни от губ этих, жадных и зацеловывающих до потери пульса, — всем своим естеством пробираясь от новой волны наслаждения, каплями скудными и прозрачными уже почти, стекающими по члену на простынь.       Третий по счёту оргазм заставляет под Антоном просто забыться, упоённо запоминая тяжесть его тела и как он правильно собой его, Арсения, полностью закрывает от всего мира.       В голову всякие-разные глупости лезут щемящие и волнительные, потому что Арсению вовсе не хочется, чтобы всё закончилось здесь и сейчас, правда не хочется: ни прохлады этой, когда Антон отстранится, ни осознания, что на этом всё, «голод удовлетворён». Да, возможно физический — не моральный. А аппетиты у него такие, что и всей жизни не хватит.       Антон дышит шумно куда-то в ухо, поцелуй на виске оставляет и на бок перекатывается. А через пару секунд тишины садится на кровати, руки Арсения развязывает и бережно так запястья растирает, чуть ниже сползает, вжикает молниями на стрипах и куда-то на пол их отбрасывает, вместе со штанами.       — Вот так лучше, — говорит тихо, с улыбкой. — Как ты? — и снова рядом укладывается, подушку себе под голову подминая и руки призывно в стороны разводя. — Иди давай сюда.       У Арсения ноги уставшие ноют немного и тянут, а ещё всё тело крупная дрожь продолжает бить — он чувствует себя просто идеально сейчас, подползая робко в предложенные ему объятия. Господи, действительно предложенные, Антон остался, он здесь, даже о руках позаботился бережно так, что сердце в пятки.       Хочется носом в шею его уткнуться, прижаться плотно-плотно — как два слипшихся наггетса на дне морозилки, — напитываясь близостью чужого тела, чувствуя отдалённый запах парфюма и пота, думая с удивлением, что Антон совершенно не боится запачкаться — Арсений ведь мокрый весь, разморенный и с потёками брызгающей спермы на животе.       Хочется, поэтому Арсений решает не отходить от традиций этого вечера — делает. Улыбаясь устало, но искренне, и выдыхая рвано от необъяснимого уюта, зародившегося посреди безликой ВИП-ки.       — Я и представить себе не мог, что будет так хорошо…       Антон его запястье перехватывает, к губам тянет и поцелуй оставляет. Сгребает в охапку буквально, прижимая ближе к себе и носом в волосы зарываясь.       — Вообще-то… я планировал позвать тебя на свидание, — он усмехается тихо. — Я когда договор на покупку клуба подписывать приехал впервые, ты как раз танцевал. Я залип так, что не помню, как в итоге сделка прошла… А потом решил не раскрывать все карты сразу, потому что бывший хозяин… Как его зовут? Не важно… Он говорил, что все его танцоры продаются, кроме тебя. Короче, я хотел… понаблюдать за тобой? Знаешь, чтобы убедиться в его словах. Не думал, конечно, что тебя заинтересует какой-то доходяга в дебильных шмотках… У тебя ужасный вкус, в курсе?       Отчего-то нос так неоднозначно покалывает — точно не к деньгам, а к слезам. И Арсений шмыгает им тихо, ещё ближе, насколько возможно, телами сплетаясь, чтобы за шею обвить изо всех сил и ногу свою ненавязчиво, но всё-таки целенаправленно, между чужих просунуть, чтобы спаяться-спаяться — не оторвать.       — Я сначала так тоже думал… что с ума сошёл, что это наваждение какое-то, — смешок тихий тело разморённое сотрясает, пока Арсений украдкой ключицу прямо через жилетку целует, уголками губ подрагивая мягко. — А потом понял, что плевать совершенно мне на то, в чём ты и как ты, всё равно первым делом в глаза твои смотрю и мысленно в волосы пальцами зарываюсь… Да и тебе во всём идеально. Правда, бегал ты от меня так усиленно, что я уже морально подготовился брать всё на себя, если срастётся… позицию активную, сверху быть… А оно, вон, как получилось, ты не человек — сплошной ходячий сюрприз. Удивил меня так на диванчиках, я чуть дар речи не потерял…       Антон смеётся так звонко, но всё ещё с хрипотцой в голосе, и на спине его голой узоры пальцами рисует.       — Я не бегал, извини… Просто не хотел торопиться, а ты так напирал, — он вдруг за плечо Арсения берёт, отстраняя от себя, укладывая спиной на кровать и нависая сверху. — Так активно меня ещё, конечно, не клеили. Я даже задумался, может, имидж сменить и всегда как додик одеваться, — хихикает снова, поцелуй на губах короткий оставляя. — Давай в следующей раз трахаться не в ВИП-ке клуба. И… ты не ответил по поводу свидания.       Лицо начинает снова гореть, предательски и ярко, и Арсений смотрит на Антона во все свои голубые глаза, чувствуя, как те щипать начинают ощутимо от недоверия к происходящему — не может всё так хорошо складываться, не бывает такого. И всё же вот. Всё даже лучше, чем Арсений мог себе несмело и мечтательно представить.       — Во-первых… «клеил» я тебя ужасно, я теперь об этом вопросе: «любишь пиво?» — буду думать до скончания дней своих, — Арсений губу закусывает в заполошном и сумбурном шёпоте, лепеча от накатившего ушатом стеснения. — А во-вторых, конечно согласен. На всё. На свидание в том числе. Господи, я надеюсь, что оно не станет первым и последним… — с губ смешок нервный срывается, а вместе с ним в висках начинает пульсировать понимание, что речевой аппарат снова стал воспроизводить полный бред. Возможно вопрос про пиво был не так уж и плох.       — Арсений, — у Антона столько веселья в голосе, — мы буквально только что потрахались в клубе, в котором ты работаешь, ты лежишь голый со мной в одной кровати. Может… ну, перестанешь смущаться? — он поцелуй оставляет на носу, нежный такой, и кончиками пальцев по щеке пробегает. — Я тоже надеюсь, что свидание не станет последним. А ещё… ты очень красивый, я буквально тебя из головы выкинуть не могу.       Арсений не выдерживает, обнимает Антона изо всех сил за шею своими руками загребущими, цепляется за одежду с тихим треском и ногами обхватывает изо всех сил за талию, чтобы тот упал на него и перестал паясничать, чтобы лежал себе сверху, собой в матрас вдавливая до неописуемо приятного и желанного, как большой и самый любимый кот.       Они, говорят, на больные места ложатся. Вот Арсений болен. Весь. Им. Пусть лежит и лечит!       — Знаешь… хоть ты и скрывал своё присутствие и старался держаться в стороне… за тобой весь клуб следил до сегодняшнего дня, включительно, потому что я боялся пропускать твои приходы и уходы…       — Ты просто чудо, — Антон носом ему в шею зарывается, трётся и целует. — Не задуши меня, а то первое свидание так и не наступит. У тебя сегодня ещё есть работа?       — Вообще есть… — Арсений щекой довольно к кудрям тулится, прикрывая глаза в сладкой неге. — Но я эти смены набираю только чтобы тебя по залу вылавливать. Столько танцевать — это пиздец…       — А ты бы не хотел… перестать этим заниматься?       Арсений не до конца суть вопроса сначала понимает, теряется от этого, а потом губы в догадке растягивает, желая немного подразниться:       — Хотите меня уволить, Антон Андреевич? Ваш клуб потерпит большие убытки…       — Я не хочу тебя увольнять, — Антон фыркает, выпутываясь из его объятий и садясь на кровати. — Я спрашиваю, чего хочешь ты.       У Арсения от этого, казалось бы, простого и элементарного вопроса вся жизнь перед глазами пробегает. Он смотрит на себя будто со стороны, отмечает, чего достиг, что заимел за годы жизни. К чему, в конце концов, стремился? Почему ушёл в стриптиз и чего на самом деле всегда хотел, но не решался? И почему-то ответ всплывает в сознании так ярко и волнительно, когда он на Антона опять взгляд свой пристальный переводит, смотрит в эти глаза, до сих пор будто вязкие до одури, и думает ещё раз. Перспектива отношений приятна — это во сто крат важнее всех этих безликих и холодных лучей софитов, этих маслянистых взглядов и скабрезных улыбок, — Арсений сегодня столько желания на себе ощутил, столько обожания.       И всё от одного человека.       Зачем тогда хвататься за вчерашний день, если новый, светлый и тёплый здесь, рядом? Возможно не навсегда. Может они вообще разойдутся уже завтра, не сойдясь во мнении, нужно ли солить омлет перед приготовлением или после. Может Антон в его жизни лишь промежуточный этап, а не основная составляющая всех оставшихся у Арсения в распоряжении лет. А может это и не любовь вовсе, а просто интерес и желание.       Какая разница, если это даёт толчок к чему-то новому, свежему? «Боюсь, у стриптизёров не бывает повышения», — говорил неоднократно Серый и был прав. А хочется развиваться, хочется достигать, давние мечты исполнять хочется. И если Антон Арсению ниспослан судьбой именно для того, чтобы он наконец-то нашёл в себе силы сделать этот шаг вперёд, не откладывать его каждый раз пугливо, в себя не веря — это то единственное, что сейчас на самом деле важно. Это то единственное, что имеет значение.       И Арсений ближе к Антону подползает, на шею ему вешается безапелляционно, опять на кровать заваливая, но в этот раз уже собой, в грудь с широкой улыбкой щекой вжимаясь. И шепчет тихо совсем, с нежностью и ласковой издёвкой:       — Хочу попробовать. И с тобой, и двигаться дальше. Многие годы постоянно думаю о какой-нибудь танцевальной студии, знаешь? Моя мечта… Устал я от стриптиза, да и от одиночества тоже.       — О студии? — уточняет Антон. — Хочешь просто танцевать или что-то своё?       — Я откладывал несколько лет в подряд, на случай, если рано или поздно действительно решусь… — Арсений задумывается, с жилетки волос кудрявый снимая в невольной заботе, на пол его куда-то небрежно скидывая. — Но, сам понимаешь, это всё удовольствие не дешёвое, поэтому начну с чего-то попроще. Может, сниму кабинет какой-нибудь небольшой, наберу группу, начну преподавать… А там уже как пойдёт в дальнейшем.       — Одевайся, — Антон его снова с себя сталкивает, первым на ноги поднимаясь и вещи его по полу собирая. — У тебя есть, во что переодеться? Нам нужно кое-куда съездить.       У Арсения брови прячутся куда-то под взлохмаченную чёлку. Ему так нравилось просто лежать и нежничать вместе на кровати, что такая резкая смена атмосферы успевает даже немного напугать — спасает мысль о том, что приглашение на свидание от Антона всё же получено. И он глазами во всю хлопает, пытаясь выудить из недр сознания нужный ответ на вопрос:       — Ну, в раздевалке кеды и футболка обычная… А куда нам нужно?       — Отлично, сходишь переодеться, а я тебе после всё расскажу? — Антон улыбается, протягивая ему вещи, а Арсению только представить, как он почти через весь клуб — спасибо планировке — затраханный сейчас на каблуках продефилировать должен, достаточно, чтобы уже устать без боя.       Но он всё равно кивает Антону, чтобы подтвердить спокойно, что план действий услышан, понят и будет выполнен. И зависает всё же немного, когда с кровати ноги стройные и дрожащие свешивает, касаясь самыми носками пола. В принципе, есть неплохой вариант попытаться вызвонить Серого…       — Ладно, я понял, — Антон вздыхает с тихой усмешкой, снова ближе подходит и руку в волосы вплетает, взъерошивая слегка. — У тебя гримёрка какая? Я сбегаю.       Что-то опять простреливает теплом в груди — возможно, невралгия. Но слишком уж приятно и щемяще, до вжавшегося в чужой живот носа и краткого поцелуя где-то в районе пупка. И до глаз зажмуренных от этих поглаживаний.       — Вторая дверь с конца — вся в наклейках с рыбами… — улыбаясь весело и взглядом исподлобья Антона окидывая благодарно. — Спасибо… иди чмокну.       Антон наклоняется ниже, сам поцелуй на губах оставляя и кивая на вторую дверь в комнате.       — Не хочешь в душ сгонять? Я быстро вернусь, но нам ещё такси ждать, я забыл, что пиво пил… Немного, конечно, но не хочу, чтобы ты думал, что я бухой за руль сажусь… — он улыбается. — По крайней мере, я так не делаю, когда сильно бухой…       — И как же ты определяешь, когда «несильно»? — у Арсения тон сварливой жены, а может ещё круче — матери, — и он это никак не контролирует, облизываясь украдкой и с кровати наконец-то вставая, покачиваясь немного от действительно ватных ног.       Секс был просто шикарен, вот бы ещё после него никуда не переться — но планы Антона интригуют.       — Ну как… — Антон его за талию бережно придерживает, видимо, замечая эти покачивания неловкие. — Спокойно определяю, если могу идти ровно по прямой, то и ехать смогу, — он усмехается, облизывает губы и поцелуй на шее оставляет. — Я быстро, — и скрывается за дверью раньше, чем Арсений успевает ответить.       Высказать, так скажем, что он думает про эти экспертные заключения.       И всё же всем мыслям, рассуждениям и предположениям Арсений сейчас действительно предпочтёт тёплый и смывающий с тела липкость душ. Вода стекает по телу тугими струями, снимает усталость и даёт немного прийти в себя — осмыслить всё в полной мере, — и Арсению это даже нравится. Потому что туман, дымка удовольствия, с сознания сходит, а решения и выбранный путь — что до этого, что сейчас — остаются всё такими же совершенно чёткими.       И когда Арсений выходит из ванной комнаты обратно в спальню — закутанный в халат и порывисто вытирающий волосы, — наблюдая развороченную кровать и блестящую надорванную пачку презерватива на тумбочке — там же, где лежит сейчас то пресловутое полотенце, — губы невольно трогает сытая полуулыбка.       И это очередное подтверждение правильности всего происходящего.       Дверь в комнату открывается неспешно, Антон ныряет внутрь с улыбкой на губах и его вещами в руках.       — Ты уже всё? — он ближе подходит и со спины к себе прижимает, обнимая поперёк талии. — Я немного задержался, там две танцовщицы не хотели пускать меня к тебе в гримёрку. Но я пробился с боем.       Арсений аж оборачивается стремительно в удивлении, на Антона смотрит во все глаза внимательно, а потом и смеяться заливисто начинает, утыкаясь лбом в плечо.       — И как они не вызвали охрану? — мягкий поцелуй остаётся на подбородке Антона, а Арсений вещи свои берёт, мягко и щекотно пальцами по ладони чужой пробегаясь.       Халат на кровать отправляется аккуратно, а Арсений в футболку залезть спешит — странно это всё, непонятно, диковинно: он столько лет стриптизёром проработал, чтобы сейчас стесняться раздеваться перед одним конкретным человеком. Но и волнительно от этого не меньше. Так что полностью одевается он в два счёта — в соревновании «пока горит спичка» занял бы первое место, — на кровать садясь и сосредоточенно завязывая шнурки на кедах.       — Они пытались, — запоздало отвечает Антон, подходя ближе и на корточки перед ним присаживаясь. — Но я Дэну позвонил, который старший у вышибал местных. Мы с ним давно знакомы. В общем, надо бы сказать всем остальным, что я владелец… наверное… — он разглядывает Арсения так внимательно, всё ещё с улыбкой, пряди волос мокрых с лица убирает и руки на коленях складывает, поглаживая. — Ты просто незаконно красивый.       У Арсения уши гореть начинают, потому что одно дело — видеть жаждущие и восхищённые взгляды со сцены, в тематическом наряде и задранной к шесту ногой, а совершенно другое — когда на тебя смотрят такого уставшего, раскрасневшегося после душа, со всё ещё влажными волосами и чёрной футболкой с принтом голубого крокса в центре груди. Тут градус уже как-то незримо поднимается, заставляя краснеть и вперёд с сопением шумным подаваться, чтобы поцелуй звонкий оставить между бровей, по переносице завораживающе ровной спуститься и к губам дотронуться украдкой, выдыхая улыбчиво:       — А ты будто законно. Сам грешишь — не осуждай других. Я готов, кстати, что ты задумал?       — Я не осуждаю, я восхищаюсь, — Антон в ответ поцелуями по лицу проходит и в глаза заглядывает. — Начнём с того, что я сейчас активно скупаю недвижимость в городе. Пару месяцев назад купил одно помещение в торговом центре, там раньше фитнес-клуб был или что-то такое… Не важно. Хочу, чтобы ты посмотрел его, тебе же нужна студия.       Кажется, на пол что-то падает. Кажется — челюсть Арсения.       Он просто… А, он просто забылся на мгновение и всё неправильно понял. Не осуждайте мужчину за фантазии.       — Я в шоке, ты откуда такой в нашем городе взялся? — пальцы в кудряшки зарываются аккуратно, Арсений прочёсывает их с удовольствием и вниманием, а сам подсчёты содержимого своей «тумбочки» ведёт мысленно, собираясь наконец-то с силами и задавая действительно волнующий вопрос: — Сильно большое помещение? Дорогое? Не знаю, смогу ли сейчас его у тебя выкупить.       Антон брови хмурит.       — В смысле, «выкупить»?       — Ну… — Арсений абсолютно теряется и путается. — А как?.. Я же говорил, что денег пока только на съём небольшого помещения хватит… я такое не потяну.       — Вот скажи мне, ты дурак? — Антон глаза закатывает. — Ты думаешь, я с тебя деньги за это возьму?       Сердцебиение отдаётся пульсацией куда-то в виски. Арсений не верит…       — А как ты себе это… представляешь?       — Арсений, — Антон руки ему на лицо перекладывает, — помещение пустует уже месяц. Я понятия не имел, что в нём открыть. А танцевальная студия — хорошее вложение. Давай так, я тебе его предоставлю, но ремонт и всё остальное — на тебе. Я в этом совсем не разбираюсь… Но я помогу, чем смогу. М-м-м?       Кажется, на пол вновь что-то падает. Кажется, это Антон, которого сбивают с корточек очередные крепкие объятия.       Арсений и сам заваливается, теряя всякое равновесие, но всё-таки лежит на мягком и тёплом, потираясь приплюснутым носом о полюбившуюся уже жилетку.       — Антон Андреевич, я увольняюсь из Вашего клуба…       — Господи, ты решил меня убить? Мог бы найти способ гуманнее, — Антон смеётся, к себе его прижимая. — У тебя всё получится, я уверен.       Сердце Антона мерно ускоряется в груди, Арсений это отчётливо слышит, только поудобнее на нём располагаясь в этом очередном случайном единении. С губ срывается смешливое — Арсению так хочется, чтобы ещё и обещающее, укрепляющее то светлое и непростое, что уже успело взрасти на душе:       — Почему же только у меня? У нас…       Диссонанс — это несоответствие нафантазированного с действительным. Диссонанс — противоречие убеждений. Диссонанс — несоответствие с тем, во что мы верим, и нашим поведением. В жизни Арсения раньше было столько диссонансов, непониманий и отсутствия гармонии. В жизни Арсения сейчас появился один сплошной кудрявый диссонанс. И он один расставил всё на свои места: ценности и идеи, установки и убеждения — помог урегулировать и подтолкнуть на тот путь, на который Арсений так давно поглядывал украдкой.       Неизвестно, к чему нас в жизни приведёт тот или иной выбор. Неизвестно и неважно совсем, главное быть счастливым в моменте. И Арсений целует эти пухлые губы с благодарным рвением у двери будущей студии, плачет, кажется, в порыве, не веря, что жизнь меняется, неумолимо и стремительно, а ещё висит на этих широких и крепких плечах, сильных и надёжных, доверяя свою уверенность, желание и энтузиазм. Всего себя доверяя настолько, сколько им вместе отведено.       Может, завтра они пойдут на свидание. А через полгода купят друг другу парные кольца — не сговариваясь, смеясь на общей кухне от двух бархатных шкатулок. Быть может, через два года будет свадьба где-нибудь на узких, но живописных улочках Греции. Через пять — совместный загородный дом, до которого раньше не доходили руки.       Хотя, кому вообще нужно это «может»? Сейчас Арсений смотрит в эти зелёные, пышущие солнцем, глаза и понимает, что он уверен. Будет точно.       Нужно просто жить. Просто наслаждаться. Просто любить.